Глава 11
Униатский храм Вознесения в Вяльцах стал какой-то местной Меккой. Коленопреклонённых перед ним становилось все больше. Настоятель Стрельбицкий расправил плечи, его проповеди становились все радикальнее. Он с утра до вечера призывал не давать пощады врагам и строить Свободную. Украину. И разобраться наконец с гнуснейшими порождениями ехидны – поляками и евреями.
Националисты продолжали бесчинствовать. И их призывы к насилию, к сожалению, находили свой отклик в народе.
Поляков в наших краях было почти четверть населения. Взаимных претензий за века совместного сосуществования накопилось много, но как-то все решали раньше без особой крови. Раздували это пламя ненависти больше пришельцы из Львовской и Станиславской областей – те при виде поляка и еврея зверели.
Много взаимных обид накопилось и во время фашистской оккупации. Немцы обычно ставили поляков на должности управляющих, присматривающих за большими хозяйствами, образованными из колхозов. А поляк-начальник – это сам черт. Хуже никого не видел. Даже с немцами, при всей их жестокости, порой легче было. От них всегда понятно, чего ждать. Они жили приказами и правилами. Польский начальник всегда тянул в свой карман все, до чего дотягивался, а жестокостью обладал не меньшей, но при этом отличался заносчивостью, взбалмошностью и каким-то дамским непостоянством. Поступки его диктовались не столько правилами, сколько сумасбродством, да еще знаменитым шляхтическим гонором. При этом он и свой народ не жалел, что говорить о чужих.
Подогревало ситуацию и то, что поляки нередко поддерживали партизан. А еще шалили отряды Армии Крайовы – военизированные структуры, подчинявшиеся польскому правительству в изгнании, то есть в Англии. В этой АК собрались те еще бандиты, которые всегда были под шумок готовы пограбить, а то и вырезать украинскую деревню.
Резня разгоралась постепенно. Сперва были отдельные эксцессы, вроде того в селе Нова Воля. И все не верилось, что это войдет в систему. Думал, ну зайдут националисты к полякам, постреляют, пошумят, выяснят отношения и разойдутся, может, прихлопнут ненароком кого-то. Но такое!!!
Летом сорок третьего года Центральный провод ОУН принял постановление о радикальном решении в Полесье польского вопроса. И полякам был выдвинут ультиматум – за двое суток свалить с этих краев куда угодно, потом будут приняты меры.
Простые поляки уже поняли, что здесь их не ждет ничего хорошего, и собирали пожитки. Но тут появились эмиссары польского правительства в изгнании:
– Всем оставаться на местах! Иначе потеряем свои земли!
Чтобы предотвратить резню, к бандеровцам прибыл с визитом представитель польского правительства. Тут, надо сказать, бандеровцы немножко погорячились и слегка нарушили дипломатические процедуры – привязали посла живьём к лошадям и разорвали на части.
После чего резня пошла массовая. И во многих местах по жестокости была даже похлеще, чем виденная мной расправа в Новой Воле.
Немцы на резню особенно не реагировали. Наверное, даже радовались – это же счастье, когда славяне славян режут. Меньше останется бузотеров. Тем более польские села считались пособниками партизан. Немцы сами мараться не хотели. А националисты замараться были непротив – по самую макушку. Да еще с удовольствием похрюкивать, выплевывая человечью кровь.
Когда резня достигла пика, немцы стали лениво шевелиться. Вывезли часть поляков в города или переселили. Часть взяли служить в полицаи. Потом эти полицаи к нам перебегали и воевали, надо отметить, отчаянно, вымещая все обиды.
Где могли, мы поляков спасали. Но сил достаточных на это не было. Да и задачи стояли совершенно другие, за которые спрашивали с Большой земли.
А между тем «республика» Сотника продолжала свое существование. Крепилась обороноспособность. Была организована школа танкистов – и как такое в голову взбрело?! Где танки, а где эта «республика».
Жизнь и быт налаживались. В Вяльцах запустили электростанцию, центр города освещать начали. Открылся небольшой драмтеатр, а также кинотеатр «Запорожская сечь». Его хозяева где-то разжились двумя немецкими кинолентами, которые крутили каждый вечер, и при этом зал был постоянно полон.
В общем, жизнь была похожа на настоящую. Но настоящей не была – так, скорлупка в океане событий, шатающих земную ось.
В польской резне Сотник принимать участие отказался категорически, пригрозив страшными карами своим подчиненным, если те вдруг по глупости своей решат резать мирное население. Хотя и на антипольские проповеди Стрельбицкого не реагировал – ну треплется в своем храме, так и пускай. В «республике» приютили несколько беглых польских семей – мол, присягайте нам на верность и будет вам безопасность со счастьем в комплекте.
Немцы упорно продолжали не замечать эти фокусы. Все это выглядело удивительно. И было понятно, что идиллия не продлится долго.
На что рассчитывал сам Сотник, демонстративно наплевав и на немцев, и на бандеровцев, непонятно. Отказала ему его хваленая осторожность. Победили лихое отчаяние и беспредельное самомнение. А это недостатки при нашем роде деятельности смертельно опасные. Так что он был приговорен в любом случае. Вопрос лишь, сколько продержится.
Однажды вызвал меня командир и спросил:
– Слышал новости о Сотнике?
– Нет, – покачал я головой.
– Подстрелили его. Насмерть.
Ну вот и доигрался старый националист. Хоть и враг, но все же не чужой человек. И сдавили мою грудь жалость и зеленая тоска.
– Кто его? – сипло спросил я.
– Неизвестно. Погиб прямо в городе. Что там дальше будет, одному черту известно. Так что давай-ка туда выдвигайся. Разберись в обстановке на месте. И прикинь, чем это для нас чревато.
– Есть, – по-военному четко ответил я…