Глава 10
– Ну что, Елена Троянская, из-за тебя сейчас война, почти что мировая, начнется, – хохотнул начальник Ивановского райотдела НКВД, когда в его кабинет завели сухонькую злобную тетку лет тридцати, смотревшую на нас с глухой ненавистью.
– Чего? – по-деревенски растягивая слова, произнесла она. – Какая я тебе Елена?
– Правильно. Елена была гордая эллинка, а ты подстилка бандеровская, – еще задорнее хохотнул румяный и оптимистичный капитан.
– Ах ты, кацап клятый!
– Да не бесись, Зорька. Из-за тебя твой благоверный вот-вот голову сложит. Неземная любовь, гляжу, у вас. Лебединая. Это не всем дано, аж завидно.
Женщина что-то булькнула нечленораздельное и с писком, как бешеная крыса, кинулась на начальника. Стоявший сзади конвоир ухватил ее за волосы и впечатал в стенку со словами:
– А ну стоять, курва!
Да, страсти тут кипели воистину шекспировские. Эта злобная мегера была связной по кличке Зорька – прям как корова, хотя по телосложению больше тянула на тощую овцу. Заодно она была полюбовницей куренного по кличке Лыхо.
Этот самый куренной пару месяцев назад откололся от отряда Звира. Что-то они там не поделили, а оба были бешеными. Вот Лыхо и перебазировался в местные леса.
Узнав об аресте зазнобы, он привычно вышел из себя, если он когда-то и был в этом самом себе. Накатал ультимативное письмо начальнику райотдела НКВД с требованием освободить его любовь. Достаточно красочно расписал, как учинит поток и разорение в райцентре, кого и каким удивительным способом лишит жизни, если ультиматум не будет выполнен.
Под ружьем у него стояли две полные сотни, разношерстные приданные силы – всего более четырехсот боевиков. Так что угроза была вполне реальной и бед он мог принести немало.
Вот только куренной одного не учел. Того, что моя разведгруппа вдумчиво и последовательно работала по нему уже почти неделю. И в ней кроме обычных моих подчиненных был перебежавший сотник Крук. Тот неплохо знал и эти места, и лёжки, и самого Лыхо.
Начало марта выдалось прохладным. Снег никак не сходил и даже не таял, что для нас было не так и плохо. По лесу можно двигаться свободно. Вот мы и двигались. Взяли двух «языков». Очертили схроны, места дислокации основных сил куреня. И тем предрешили его судьбу.
За сутки до истечения ультиматума войска НКВД – пограничники и ВВ – вышли на позиции и начали стягивать кольцо.
Работали методично. Прочесывали лес неторопливо, щедро поливая из пулеметов и автоматов все окрестности в ответ на любое подозрительное движение. И так метр за метром.
То в одном, то в другом месте вспыхивали жаркие перестрелки. Плотность огня у войск НКВД была кратно выше – в основном бойцы воевали автоматическим оружием, что, как всегда в таких операциях, предопределило и успех, и огромную разницу в потерях.
Где схватки были особо ожесточенные, туда выдвигались резервные группы, оснащенные пулеметами.
Основная часть шайки пала, решив биться до конца и не понимая, что это они не воюют. Это их просто уничтожают. Наиболее разумные подняли руки:
– Сдаемся! Не стреляй! Мы народ подневольный!
Моя команда в самом боестолкновении не участвовала. Мы баловались чайком в жарко натопленном райотделе и ждали результатов.
А результаты получились удивительными и даже восхитительными. Конечно, плохо, что погибли и пропали без вести пятеро пограничников, с десяток ранены. Но бандеровцев укокошили почти три сотни. Еще две сотни попали в плен.
Сам Лыхо идти в плен отказался наотрез. Теперь уж и не узнаешь, готовы ли были сдаться его ближайшие сподвижники, потому что и себя, и их он приговорил, подорвав связкой гранат.
Задержанных свезли в район. Я с удовлетворением смотрел на эти толпы, которые больше не поднимут на нас оружие. Им отвели здание в комплексе МТС – только что восстановленное, но пока стоявшее без станков и оборудования. Там их охраняли. Оттуда водили на допросы.
Пострелять мне не пришлось. Вот я и следовал завету «главное оружие оперативника не автомат, а авторучка». Этой авторучкой я заполнял бесчисленные протоколы. Порассказали мне арестованные много интересного, я только успевал делать отметки на будущее.
Потом позвонил Логачев. И озадачил меня так, что умиротворение от монотонной работы как ураганом смело:
– Хорош там бумагу марать! Давай создавай из пленных КРГ!
– Конспиративно-разведывательную группу? Из кого тут создавать?! – воскликнул я.
– Да из кого найдешь! Два дня тебе!
– Два дня? – изумился я. – Их только проверять месяц надо!
– В деле проверишь. На чем цеплять, не мне тебя учить. Извернись, растянись в шпагат, как в цирке. Но больше двух дней не дам.
– Но как?
– Сам не знаешь, спроси у Крука. Он тебе объяснит.
– Есть, – пробурчал я.
КРГ, конечно, дело хорошее. Они обычно состояли из офицера НКВД и нескольких агентов – раскаявшихся бандеровцев, кровью искупающих прощение. Начали создавать их еще в середине прошлого года, и они оказались чрезвычайно эффективны. Внедрялись в банды, уничтожали их, наводили войска.
Главное тут, подобрать подходящих людей и заставить их служить. Притом не за страх, а за совесть.
– Что делать? – спросил я, доведя до Крука указание начальства.
Он с усмешкой посмотрел на меня:
– Что делать? Сортировать надо людей. Говорить надо с людьми. Агитировать надо людей и убеждать!
– Эту бандитскую шушеру агитировать?
– Ну и запугивать, – зло осклабился Крук. – Куда без этого.
И мы с ним приступили к изучению контингента. Просматривали допросы. Анализировали данные. Вычленяли тех, с кем можно работать, и тех, кому только пуля поможет. Подобрали для вербовки полтора десятка человек.
Собрали их в продуваемом всеми ветрами холодном помещении гаража. Хорошее место для подобных бесед – не расслабишься. Особенно когда рядом маячат четверо автоматчиков и смотрят недобро.
Я вышел перед угрюмой публикой. Представился. Объявил, что, поскольку их всех взяли с оружием в руках перед масштабной бандитской акцией в отношении мирного населения, то кара ждет соответствующая.
Увидел, что парни совсем погрустнели, поспешил успокоить: расстреливать, конечно, никого не будем. С расстрелами ныне напряженно. Надо патроны жалеть – они при штурме Берлина пригодятся. Поэтому завтра суд. А послезавтра повешение на глазах у селян, в которых они стреляли еще недавно.
Увидел явственно, как холод пробрал парней не только снаружи, но и внутри. Горько задумались они о своей незавидной участи. Один даже заорал в сердцах что-то типа: «Не надо! Не хочу на виселицу!» И на колени упал. Эта публика вообще любит на колени падать по любому уважительному поводу и даже без такового.
– Конечно, некоторые могли бы искупить вину, – задумчиво протянул я. – Но уже поздно.
Тут встрял Крук:
– Товарищ уполномоченный, может, еще не поздно? Может, пускай поживут еще? Парней ведь по их дури заманили да по принуждению. Отпетых тут не вижу. Правда? – покосился он на толпу.
Крики донеслись:
– Заставили!
– Семью вырезать обещали, если не пойду в лес!
– Да я б этого Бандеру с Гитлером оглоблей!
– Товарищ уполномоченный, – снова обратился ко мне Крук, – может, переговорю с ними. Выявлю степень раскаяния и границы содействия.
– Ну попытайтесь. Сомнения берут. Но попытка не пытка… Пытки потом будут, – усмехнувшись, не удержался я.
И вышел, дав возможность моему помощнику накоротке пообщаться с пленными. Заодно велев стоявшим у входа бойцам внутренних войск присматривать и, если нашего человека эта толпа бросится рвать на куски, положить тут всех к чертовой матери.
Но все прошло нормально. В агентурную группу изъявили живейшее согласие записаться все полтора десятка человек.
Но на этом дело не закончилось. Бандиты же сейчас дали слезное обещание, а при первой вылазке стрельнут нам в спину да двинут обратно в лес. Поэтому с каждого надлежало не только взять подписку о верности Советскому государству и органам НКВД, а также о стремлении докладывать все ставшие им известными данные о деятельности бандформирований, готовящихся или совершенных преступлениях. Маловато этого было. Поэтому под протокольчик я заставил каждого вломить хоть кого-то, рассказать о злодеяниях, о тайниках, в общем, получал оперативно-значимую информацию. Это и был крючок, потому что отныне они предатели бандеровского движения. А с предателями националисты обращались страшно. Казнили жесточайшим образом не только их самих, но и членов семей. Так что пути назад им вроде бы уже и не было. Но могут ведь и попробовать.
– Тут я в группу еще двоих присмотрел, – сказал Крук. – В изоляторе в Луцке сидят. И тоже рвутся в бой.
– Кто такие? – поинтересовался я.
– ОУН. Мельниковцы. Они бандеровцев ненавидят. Так что будут друг на друга барабанить. А мы будем держать руку на пульсе.
Мельниковцы оказались бывшими петлюровскими вояками. При этом выглядели куда интеллигентнее звероподобных невежественных бандеровцев, которые еле могли связать два слова.
Много раз я потом благодарил Крука за его предусмотрительность. Она не раз спасала нам жизнь.
В два дня мы уложились. КРГ была готова ринуться в бой…