Глава 8
Интересно разбрасывает судьба свои карты. Даже и не думал снова встретиться с этим человеком, а оно вон как получилось.
Но так всегда и бывает. Прошлое никогда нас не оставляет. Время от времени возникают из него и черти с вилами, и былые страхи, и нерастраченная злость. И прекрасные создания, подарившие незабываемые минуты и приходящие в воспоминаниях.
Мое сердце екнуло, когда она скользнула по мне взглядом своих красивых карих глаз. И какая-то обида уколола, когда в этих глазах не отразилось ничего – ни узнавания, ни теплоты.
Мы как раз с группой из пятерых бойцов были в поиске. В этих местах должны были нарисоваться бандиты из отряда «Корни». Устроить очередную показательную казнь «зрадников Украины». Но куда именно ударят, этого мы не знали. Вот и метались в надежде наткнуться на этих выродков по чащобам, по колено в осенней грязи, к утру нередко покрывавшейся льдом.
Были мы продрогшие, уставшие и с настроением ниже нуля. Поэтому я и велел устроить привал в деревенской хате в дальней деревеньке, так врезавшейся в мою память по партизанским делам. И как и тогда, самой подходящей оказалась хата, где прошла та незабываемая ночь. Когда впервые я прижимал к себе горячее тело молодой вдовушки и был даже не на седьмом, а на тридцать седьмом небе.
Хозяйка нисколько не изменилась. Вот только была она уже не вдова. Нет, не выскочила снова замуж. Просто нашелся ее суженый, которого ошибочно посчитали убитым. Суровый, недоброжелательный, подозрительный крестьянин, и она перед ним чуть ли не на задних лапках скакала, как цирковая собака Каштанка, что меня немножко коробило.
И ведь даже глаз на мне не остановила. Полное равнодушие. Ну начальство из района нагрянуло с оружием, надо что-то на стол поставить – и все! Я, конечно, тоже виду не подавал.
Наше пребывание в этом доме не затянулось. Под утро прибежал малец из Бусаков, сын моего агента, знавшего о нашей дислокации. Сообщил испуганно, что бандиты зашли в село. Устроили кровавую бойню. А парторг колхоза еще жив. Его утром казнить поведут.
– Подъем, тревога! – разбудил я сладко задремавших бойцов.
Ввел в курс дела. Никому не нужно было объяснять, что банде нельзя позволить уйти безнаказанной. И надо непременно спасти людей любой ценой.
Когда мы оставляли дом, в сенях женщина осторожно коснулась меня ладонью и прошептала едва слышно:
– Рада, что ты жив, партизан. Будет тебе счастье.
Будет. Надеюсь. Хотя счастье понятие растяжимое и неопределенное. Вот сейчас, например, для меня счастье повязать хоть кого-то из «Корней» и выбить информацию о расположении их стоянки.
Холодное, мокрое октябрьское утро. Мы по грязи чапали в сторону села Бусаки. Думали только о том, как при случае засечь противника быстрее, чем он засечет нас. Маскироваться при облетевшей листве и в грязи не лучшее занятие. Но у врага проблем еще больше, поскольку бандит выучкой и мастерством редко мог похвастаться, хотя бывали и исключения.
Хотели аккуратно приблизиться к селу. Провести визуальную разведку. Может, дернуть кого из крестьян на допрос. А потом или начать действовать, или двинуть за подмогой – в зависимости от количества и вооружения противника. Но все наши планы в один момент полетели к чертям.
Среагировали мы на отдаленное чавканье. Кто-то тяжело ступал по грязи. Я подал знак. Мы распластались на земле, и бог с ним, что в жирной жиже. Главное, удобная позиция. Грязь отмоется, а кровь, если из раны вытечет, обратно не вольешь.
И вот соткалось из утреннего тумана совершенно ирреальное зрелище. По грязи шел босой человек понурив плечи и еле передвигая ноги. Он был связан веревкой, которая тянулась куда-то в лес.
Я даже встряхнул головой от абсурдности происходящего. И тут у меня разом вся картина сложилась. Веревка – это такой бандитский инструмент. Любили ею негодяи вязать пленных, как крымские татары встарь угоняемых рабов – такая цепочка, один за другим.
И правда, показался еще один «раб». Значит, недолго ждать и «людоловов».
Я подал условный звук, под лесную птицу, – «внимание».
Вот и бандиты! Идут вальяжно, расслабленно, стволы карабинов смотрят вниз.
Я прицелился в ближайшего. Задержал дыхание. И плавно потянул спуск.
Рявкнула короткая очередь. Тут же заработали автоматы моих ребят.
Скосили мы их за несколько секунд как острой косой. Завалились бандиты сразу, как снопы сена в ураган. Только один успел юркнуть в кусты. Но мой боец тут же угостил его гранатой.
Все было кончено. Конечно, жалко, что «языка» взять не удалось. Но хорошо, что людей спасли. Впереди идущий пленник рухнул на колени с первым выстрелом, да так и стоял, не в силах ничего связного сказать. Второй оказался более разговорчив.
Выяснилось, что эти двое – председатель и парторг колхоза. Бандиты ворвались в их дома, домодчадцев избили или чего еще похуже. Всю ночь самих активистов жестоко пытали в здании сельсовета. А утром повели в лес казнить.
Бандеровцы решили «зрадников Украины» не расстреливать и даже не вешать. Есть же старый добрый дедовский способ – сгибают деревья, привязывают к ним ноги человека, потом стволы отпускают, они распрямляются, разрывая бедолагу на куски.
Даже после всего виденного за последние годы у меня так и не укладывалось в голове, как можно дойти до такой степени озверения. Но я еще во время резни поляков понял, что галицийский нацизм – это вирус бешенства. Подцепив его, человек теряет рассудок, критичность мышления, чувство самосохранения, становится готов на любые зверства. Притом не просто готов, а зверства ему нравятся. Он уже жить не может без крови и мучений жертв, которые наполняют его какой-то темной силой.
Больше в селе бандитов не осталось. Тела убитых мы даже подбирать не стали. Крестьяне потом закопают. Обычно они их, как бешеных собак, хоронят где-то в лесу, но иногда до кладбища доносят. Меня это не интересовало. Нам нужно было отработать село. Очень уж быстро и точно бандиты вышли на нужные дома. Значит, в селе имели пособников.
Работали мы жестко. Заходили в дома. Устраивали допросы с пристрастием. Обещали кары небесные. Пару раз пальнули в воздух для острастки. И сработало. Сначала один, а потом другой запуганный крестьянин шепнули, что к Акиму-единоличнику из леса люди приходили.
Акима вытащили из хаты. Вся его семья забилась на полки и испуганно молчала.
Бандеровский пособник пытался юлить – я не я и лошадь не моя. Лечится эта дурная привычка к вранью просто. Мы поставили его к стенке хаты, и я приказал:
– Готовсь!
Мои бойцы вскинули автоматы. Тут, как и ожидалось, Аким поплыл. И пошла заезженная песня – мол, не хотел, заставили. Семью убить обещали, детей в лес увести.
– Кто к тебе с леса приходил и наводку на дома активистов брал? – спросил я.
– Да ходит тут один. Прилипчивый такой, как репей. Все вызнать хочет и про всех. И страшный. Ну который на гуслях раньше играл.
Я не понял, что за гусли. А потом до меня дошло:
– Скрипач, что ли?
– Слышал, и так называли.
– Он из бойцов Звира?
– Ни, бери выше. С безпеки. И в какое село он заявится, туда после него через-день другой всей толпой нагрянут «Корни». Ну и лютуют… Ох как они лютуют…