Глава 16
Логачев, выслушав доклад о результатах нашей вылазки, решил:
– Ударим по Звиру всеми силами. Пусть заплатит!
Но ударить нам не пришлось. Немцы бросили на нас войсковые части. Сплошная проческа леса. Цепочки солдат. Лай собак. Пулеметчики, причесывающие пулями лес при малейшем почудившемся им движении. И проводники хорошие, явно из бандеровцев.
С потерями, но мы оторвались от них. Ушли еще глубже в леса. Там зализывали раны и собирались с силами.
А у меня ныли еще и душевные раны. Первые недели после того, как я узнал о страшной гибели Арины, не находил себе места. Не отпускали мрачные мысли. Тянула она меня за душу, даже с того света. Во мне даже не любовь и привязанность звучали тонкой струной, а больше басовито гулко звенел ужас от того, как в наши страшные времена легко растоптать столь нежный цветок. Будто на плечи неподъемный груз повесили и он к земле тянул. Краски мира блеклые стали. Да и мой вечный юношеский оптимизм сильно потускнел.
Это истинное мучение, когда засыпаешь с тяжелыми мыслями. Но даже во сне нет отдыха, а есть лишь кошмары. Хотя и просыпаться неохота – знаешь, что тяжесть этого мира никуда не ушла и тебе ее тащить дальше.
Через пару недель этих терзаний я уединился в землянке и рассек бритвенно-острым немецким ножом, который постоянно таскал с собой, запястье. Зашипел от боли и смотрел, как по коже течет кровь. На этой крови я и поклялся страшно отомстить Звиру. Неправильно это, что мы по одной земле с ним ходим.
Поскольку горестно-отчаянный настрой меня все не отпускал, я напрашивался на самые опасные задания. Это наконец заметил и Логачев. Вызвал меня к себе, налил горячего отвару из лесных ягод и трав. И по-отечески сочувственно произнес:
– Ну что, Ваня. Знаю твою кручину. Но это не значит, что со смертью надо встречи искать.
– Да не ищу я с ней встречи! – возмущенно отозвался я.
Действительно, уж чего-чего, а смерти я не искал. Слишком много недоделанных дел накопилось. А искал скорее остроту жизни, ощущение опасности, сильных чувств, которые выбьют меня из тесного тусклого мирка скорби. И еще мне нужно во что бы то ни стало найти Звира. Или для начала хотя бы Купчика.
По поводу последнего была у меня кое-какая информация, и даже вылазки и засады мы делали, чтобы его прижать. Но это никак не удавалось. В результате нарвались на немецкий патруль, был ранен партизан, после чего командир запретил вылазки в личных целях:
– Людей и себя погубишь. Позволить такое не можем! А Звира и его палачей мы возьмем. Дай только в себя прийти.
Наступила зима. А вместе с ней пришли трескучие морозы. И наконец мы собрались на известную нам тайную лежку Звира с визитом вежливости.
Проводник-бандеровец не обманул – лежка была на месте. Даже не просто лежка, а целый лагерь из бревенчатых срубов и землянок. Мы растянулись цепочкой, беря его в окружение.
Атаковали, как обычно, на рассвете, силами под сотню бойцов. Должно было хватить. Против нас было максимум человек двадцать-тридцать – ближайшая охрана и отборные каратели Звира. А еще мы рассчитывали на эффект внезапности.
Но с внезапностью сразу не задалось. Наша передовая группа налетела на хорошо замаскированный заслон в отдалении от стоянки. Вступила с ним в огневой контакт.
Тут уж весь вражеский лагерь ожил. В свое ближнее окружение Звир отбирал лучших бойцов, имевших боевой опыт. Да еще автоматов у них много. И пулемет имелся. Враги моментально рассредоточились по огневым точкам. И завязался полноценный бой.
Меня ударило горячо по щеке. В глазах поплыло, прошла ужасом волна по телу – достала-таки меня вражья пуля! Я ощупал небольшую царапину, которая уже больно саднила. И перевел дыхание – пуля вышибла из березы рядом со мной щепки, одной из них меня подранило. Пустяк.
Бросок вперед. Укрытие – небольшое углубление в земле. Срисовать, откуда по нам бьют. Ударить короткой очередью в ответ. Поддержать огнем товарища, меняющего позицию. Вперед. Только вперед.
Тарахтели одиночные выстрелы и очереди. Заработал пулемет. Потом еще один. Рванула граната.
Мы уже на окраине лагеря. Все вертелось в такой карусели, что картина боя давалась мне с трудом. Но я усек, что оставшаяся часть бандитов сгруппировалась и устремилась на отчаянный прорыв. У них будто напрочь выключился страх.
Большинство их срезали пулями, приголубили гранатами. По-моему, их здесь оказалось даже больше трех десятков, но потом посчитаем, когда перебьем. Большинство уже лежали. Но часть проскочила в лес. Второго эшелона у нас, конечно, не было.
Додавить оставшихся оказалось делом пяти минут. Оборона врага уже была на издыхании.
Под треск очередей начальник разведки Решетов кинул мне отрывисто:
– Звир ушел! За мной!
Мы ринулись по следам пробившейся через нас группы. Прошли несколько сот метров. А потом нас встретили пулеметным и ружейным огнем.
С заслоном пришлось повозиться. Огневая точка расположилась удобно, держа просеку и часть леса. Нас прижали. Мне, как самому шустрому, все же удалось подобраться поближе. Швырнул гранаты. Прострочил из автомата шевельнувшуюся тень.
В общем, пулеметчика и стрелка я снял. Еще двое бандеровцев были оглоушены. Мы их передали идущим следом и вновь устремились за Звиром. Судя по следам, с ним ушли всего пара человек…
Так и не настигли их. Звир ушел. Была у него такая особенность – дикая изворотливость и везение, позволявшие выходить из самых тупиковых ситуаций.
Вернулись мы в разбитый лагерь бандеровцев. Подошли к пленному, который прикрывал отход командира. Решетов присел рядом с ним на колено, глядя в перекошенное ненавистью чумазое худое лицо с потеками крови из рассеченной шальным осколком брови.
– Ну что, бросил тебя Звир, – усмехнулся Решетов. – Ты его отход своим телом прикрыл. Он же о тебе уже завтра и не вспомнит. Что же вы за дураки такие, что на все обманы ведётесь?
– Лучше мертвым лечь, чем вам в руки даться, – просипел бандеровец. – Или Звиру на зуб попасть.
– Зверье вы. И ваши нравы звериные. У вас Звир поэтому и командир.
– Это вы зверье краснопузое! Время придет, и вам, и вашим детям с жинками брюхо вспорем. На кусочки попилим. Бошки отрежем! В кипятке сварим!
Перечисляя виды казни, которым нас мечтал подвергнуть, бандеровец распалялся и входил в эйфорический транс. Во мне всколыхнулась ответная ненависть, и я поднял автомат.
– Не надо, – остановил меня начальник разведки. – Он нам еще много должен поведать.
Я кивнул и отошел в сторону сильно раздосадованный. Похоже, Звир сейчас уйдет отсюда к основным своим силам. Так у него сотни человек, биться с ними в открытую у нас не получится. Тем более у нас другие задачи. Получается, эта мразь опять выскользнула из моих рук.
Значит, опять оттягивается его расплата за Арину. Ничего, рано или поздно час настанет. Тем горше будет ему подыхать.
А между тем наши еще в ноябре освободили Киев и в декабре ступили на Западную Украину. Немцы еще были достаточно сильны, но что-то заржавело в мощной военной машине Третьего рейха.
Мы готовились к встрече Красной Армии. И со все большим энтузиазмом выходили на задания. Взрывали пути. Били безжалостно немцев и полицаев. Как только могли приближали ту счастливую минуту, когда советский солдат в пропылённой шинели и стоптанных длинными маршами сапогах улыбнется и скажет:
– Мы вернулись. Теперь навсегда…