Часть вторая
Партизаны
Глава 1
Война началась неожиданно. Точнее, неожиданно для таких восторженных юнцов, как я. Говорили же мне вполне официально: у нас с немцами пакт о ненападении. Я свято в это верил. А оно вон как вышло. Хотя брат еще зимой заверял: скоро немец попрет. Но по громкоговорителю на улице села вещали другое, а громкоговоритель, он куда более информирован, как я честно полагал.
После того как Молотов объявил о вероломном нападении Германии, ощущения у меня были путаные. С одной стороны, конечно, дураку понятно, что война – это ужас, лютая погибель, да еще когда она прямо под боком – ведь до границы совсем недалеко. С другой, накатила совершенно дурацкая и непозволительная легкость мыслей с некоторой долей воодушевления. Была твердая уверенность, что немцам быстро надают по шее. А наши комсомольские агитаторы с глубоким знанием предмета утверждали, что одновременно начнется революция в Германии, поскольку взыграет пролетарская солидарность и германский рабочий класс скинет иго нацистов. Вот в это я верил с трудом, поскольку за время коллективизации и общения с народом понял: сознательность масс сильно преувеличена, а способность буржуазного государства пудрить народу мозги и посылать его в бой – безгранична. Иначе на всей земле буржуев бы давно скинули.
Но в чем я был свято убежден – победим мы быстро. И тут главное, не упустить возможность, не опоздать, проявить себя, внести свою лепту в победу по примеру романтических героев Гражданской войны.
Господи, какими же дураками мы все были. С самого начала было видно, что все идет не так, как нам издавна внушали, – не заметно было побед могучим ударом на чужой территории. Немцы очень быстро вгрызались в нашу территорию. А мы утешали себя, что завтра все изменится как по волшебству.
Потом началась суета. Эвакуация. Оборудование МТС вывозили, но далеко не все. Осознав, что немец вполне может дойти до нас, я тоже хотел свалить побыстрее, но все никак не получалось. А тут еще двоюродная сестра с теткой завели шарманку, что не поедут никуда. Здесь все налажено, а немец вряд ли доберется. Если же доберется, то надолго не задержится. А потом собирай снова все семейное добро.
В общем, какая-то ерунда получилась. Слава богу, больше родни здесь не было. Отец и один из братьев записались в армию. Другой брат занимался партработой далеко отсюда. А я застрял, прикованный к родному дому.
Эх все эта чертова надежда на авось. Нужно было собирать чемоданы, а то и двигать без них в тот самый миг, когда через село потянулись на восток первые потрепанные колонны РККА и обозы с ранеными. И когда красноармейцы, останавливавшиеся испить воды или молока, которое им щедро преподносили селяне, на вопрос, скоро ли остановим изверга, только одичало смотрели и обреченно отмахивались.
В тот душный день в начале июля небосвод обрушился на нас. Обрушился с треском. Точнее, с гулом танковых двигателей.
Я как раз зашел к соседке за молоком – она держала домашнюю скотину, и мы всегда брали у нее свежие продукты. И тут загрохотало, зарокотало, затряслось. Сначала отдаленно, потом ближе и ближе.
Выйдя на порог, я так и застыл совершенно ошеломленный, будто превратился в соляной столб. Мимо меня двигался неумолимый, нереально мощный, овеществленный стальной кошмар.
Рычали, поднимая гусеницами пыль, стальные громады танков. Причем в стволах некоторых торчали бутылки – мол, остается только пить, когда враг уже разгромлен. Чеканила шаг пехота, так что только искры из-под сапог летели. Здоровые, сытые, каркающие на своем языке. Одетые в пропылённые фельдграу, на головах похожие на средневековые шлемы каски, рукава закатаны, на боку ранцы и тубусы противогазов, на плечах карабины, иногда автоматы. Сопровождали эту поступь переливистые мелодии губных фрицевских гармошек, без которых не обходилась ни одна колонна. Вообще с трудом верилось, что это живые люди, а не какая-то нечистая сила.
Бронетранспортеры, танки, мотоциклы. И как апофеоз потустороннего абсурда – по селу строем проехало подразделение велосипедистов.
Конца и края не было этим колоннам. И возникла предательская мысль – такую силу не остановить ничем.
От одной из колонн отделились трое немецких военнослужащих и направились в нашу сторону. У меня подвело внутри. Никогда я так не боялся. Эта железная поступь несокрушимых батальонов, готовая раздавить всех, вогнала меня в ступор. Я ощущал себя букашкой, которую, судя по всему, сейчас и раздавят. Многого не надо – одного выстрела хватит за глаза.
Долговязый фриц оглядел меня и спросил на польском, почти без акцента:
– Кто хозяин дома?
Выскочила хозяйка и испуганно завершала:
– Я хозяйка! Я! Ничего нет в доме! Никого нет!
Немец внимательно посмотрел на набирающего вес кабанчика в загоне. Быстро скинул с плеча карабин. Одним выстрелом уложил несчастную и не знавшую до того горя зверюгу. А его сопровождающие положили бренное свинячье тело на плащ-палатку и поволокли в сторону, весело переговариваясь и демонстративно похрюкивая.
Соседка чуть не грохнулась в обморок, а потом, растеряв испуг, отчаянно завопила:
– Что же вы творите, аспиды?! Как нам теперь жить? По миру пустили!
Фриц только равнодушно пожал плечами. Вытащил из сумки квитанцию, которую заполнил химическим карандашом, и сообщил:
– Следом идут тыловики. По квитанции получите у них девятьсот рублей.
И небрежно бросил бумажку на землю – так обычно подают нищим, которым демонстрируют презрение.
Понятное дело, денег соседка никаких не увидела, равно как и тыловиков. Будучи по природе настырной, пыталась досаждать коменданту и угомонилась, только когда тот пообещал ее расстрелять за саботаж. Но это все будет потом.
А пока в селе немцы по отработанной тактике на всех оккупированных территориях начали устанавливать местную власть.
На въезде в село в тот же день установили пропускной пункт фельджандармерии. Быстро соорудили шлагбаум, укрытие, поставили пулемет.
Еще через день возник пузатый самодовольный немец в сопровождении нескольких солдат. Была еще группа гражданских, одетых разношерстно – в костюмы, гимнастерки, френчи. Их роднило одно – повязки на рукавах. Они назвались народной украинской милицией и стали методично ходить по домам, сгонять селян на сход. Так что вскоре вся площадь, даже с учетом того, что многие успели сбежать из села, была переполнена народом.
Пузатый немец взгромоздился на телегу. Начал бормотать что-то по-своему. Переводил дистрофичного вида усатый тип с повязкой – из тех самых «милиционеров».
До нас довели, что теперь в Бортничах и Вяльцах вся власть у районной немецкой комендатуры, а пузатый немец и есть тот самый комендант, который отныне царь и бог для нас. Кто связан с советскими органами власти, а также советские военнослужащие, подлежат аресту или уничтожению. Поскольку Германия свято уважает волю простого народа, натерпевшегося от большевиков, то дает возможность от щедрот своих нам самим избрать старосту. Это такой человек, который будет отвечать за все: за сельзхозработы, за порядок, за сохранность имущества. И в любой момент с него немцы спросят.
Народ сначала угрюмо молчал. А потом увлекся выборами старосты. Кто поумнее, отбрыкивался от такой чести. Кого подурнее назначать смысла не было. Тем более кандидат должен быть обиженным на советскую власть.
Нашли в результате единоличника, мужика работящего, в деревне уважаемого. Того аж било нервной дрожью, когда он давал согласие. При этом рыскал затравленно глазами, будто пытался найти щель, куда забиться.
По окончании выборов комендант объявил, что главное это орднунг, то есть, по-простому, порядок. Кто соблюдает орднунг, будет жить сыто и пользоваться всеми благами, которые принесла на эту дикую землю развитая немецкая цивилизация. Кто не чтит орднунг, будет наказан, а то и расстрелян. Потому что орднунг превыше всего, а человек ценен лишь тогда, когда он часть этого орднунга. В общем, этот персонаж любил пофилософствовать.
А напоследок немец «поднял» новоизбранному старосте настроение:
– Имущество колхоза не растаскивать. За воровство расстрел. За то, что староста не уберег, расстрел.
– За все расстрел, – буркнул кто-то в толпе.
Комендант выжидательно посмотрел на переводчика. Тот перевел. Комендант радостно закивал:
– Йа, йа! За все расстрел!
Потом немцы с «милиционерами» пошли по домам. Искали коммунистов и евреев. Забрали начальника ремонтных мастерских Лаэрсона вместе с семьей, при этом нещадно избили. Больше их никто не видел.
Коммунисты все успели уйти из села. А на комсомольцев махнули рукой, староста заступился – мол, молодые, глупые и подневольные. Значок с Лениным носили. Так прикажи – значок с Гитлером прицепят.
Вот так и начался новый порядок.
Сама «милиция» долго не просуществовала. Что-то у немцев с ними не заладилось. Часть из нее где-то через месяц разоружили. А часть перекрасили в полицаи.
Как ни странно, жизнь немножко вошла в какую-то устойчивую колею. Поскольку колхозный кузнец сбежал из села, то хозяйства остались без столь ценного специалиста. Староста уговорил меня снова взяться за семейное дело. Мне вернули кузню, где я работал с утра до вечера.
Конечно, больше всего мне хотелось смыться из села и уйти в леса, где формировался партизанский отряд. Но командир отряда, он же уполномоченный НКГБ, так хорошо знакомый мне Логачев, передал записочку, чтобы я оставался на месте. Включен в подполье как связной. Инструкции поступят позже.
Идея жить в самом логове, где с одной стороны комендатура, с другой – полицаи, мне совсем не улыбалась. Но против комсомольского задания не попрешь. Надо, значит, надо.
Тем более как кузнец я мог выбираться из села – отвозить свою продукцию в город, ездить за сырьем и необходимым оборудованием. Даже подмастерье мне дали. Так что передавали мне записочки наши люди, внедрившиеся в качестве персонала в различные учреждения. Я передавал их людям из леса. Или сам нырял в лес. По-разному бывало. Напоминало мне все это то, чем я уже занимался при поляках. Но сейчас было все гораздо жестче. И гораздо опаснее. Немцы цацкаться не будут. А как они умеют пытать и казнить, об этом были все наслышаны.
Но пока эксцессов не было. Селяне нас, комсомольцев и активистов, кто отличился при СССР, сдавать не спешили, даже закоренелые националисты. Одни жалели или сочувствовали, другие просто опасались и жили из принципа – пусть кто другой заложит, но не я, а то отомстят.
Между тем эти националисты, наши и пришлые, заняли все хлебные и административные должности в селе и в городке. И начали проталкивать везде свои идейки – о вечном и благодатном союзе Гитлера – освободителя и Западной Украины.
Но и это еще было не страшно. А страшное началось, когда в сентябре прибыло пополнение во вспомогательную полицию. Три десятка человек, заселившихся в казарме в Вяльцах. На следующий день они пошли наводить порядок в селе всей толпой. И в этой самоуверенной, лыбящейся, бесстыдной толпе я рассмотрел сперва Купчика, а потом и Оглоблю. Нашлась пропажа. Долго таились и вот вылезли.
Что их возвращение выйдет мне боком, в этом сомнений не было. Да и не только мне. Эта парочка знала тут всех, наверняка уже составила арестный список. У них ко многим счеты. И я был в списке на самом видном месте.
Я раздумывал, не пора ли уже делать ноги. Но не успел. Ко мне пришли в один далеко не прекрасный вечер.
Полицаи вышибли ударом ноги дверь. Ворвались в дом. Тетку уронили на пол. Сестре врезали ногой так, что она сползла по стенке. А меня от души отделали прикладом.
– Э он нам живой нужен! – остановил избиение Оглобля, когда Купчик вошел в раж. – И способный говорить.
– Да тут бы его и закопать, – Купчик перевел дыхание и вытер со лба выступивший пот.
– Ты чего. У нас приказ, – сказал Оглобля. – А то немцы нас самих закопают. Ты же их знаешь…