Глава 9
Копыта лошадей вязли в раскисшей от первой весенней оттепели земле. Вообще вся эта разведывательная вылазка шла через пень-колоду. Да и не она одна. И виной всему эти чертовы националисты.
Была у них оперативная связь с немцами. И, зная окрестности не хуже нас, они исправно докладывали им о наших перемещениях.
Когда их было немного и они нас еще побаивались, то проблема стояла не так остро. Но с начала года, с реальным формированием УПА, они, как собаки по команде «фас», набросились на партизан и с каждым днем вредили все больше.
Три дня назад эти мерзавцы раскрыли расположение нашей стоянки в восточных лесах немцам, и те тут же послали на прочесывание войска. Хорошо, что нас вовремя предупредили и мы успели сняться с места. Притом в таком темпе, что даже не вывели все хозяйство. Пришлось оставить немало продовольствия, которое с таким трудом наскребли по деревням у населения, уже и так обобранного националистами и фрицами.
Теперь мы зарылись глубоко в болота. Там было безопаснее, но и оперативный простор далеко не тот. Труднее стало добираться до мест проведения акций.
Многих наших людей это глубокое залегание даже устраивало – сидеть и ждать спокойно, пока война закончится, чтобы потом выйти из болот и победно кричать: «Мы кровь проливали!» Но Логачев был не из той породы. Он, как и я, и многие другие, желал бить врага везде и чем только под руку попадется. Притом бить с умом.
В эту вылазку мы должны были присмотреть маршрут для рейдовой группы. Когда пересекали открытую местность, напоролись на заслон фрицев – мотоцикл, пулеметный расчет. Они нас тут же причесали из МГ-42, так что пули вокруг стригли ветки. Это чудо, что мы все остались живы. Отходя, вышли к селу Нова Воля.
Бывал я тут года три назад с нашим комсомольским агитационным отрядом. Тогда это было опрятное, чистенькое село, где компактно проживали поляки. С достатком жили, получше, чем мы, и никого чужого к себе не пускали. И в колхоз идти желания не изъявляли, за что я их тогда прозвал куркулями.
Село вставало из утреннего тумана. И что-то в окружающем было неправильно.
Туман был слишком плотный и какой-то темный. Отчетливо потянуло запахом гари.
Потом мы въехали на околицу…
Первый раз в жизни чуть не лишился сознания. Накатило так, что я едва не вывалился из седла, и только резкий окрик Миколы привел меня в чувство.
Я смотрел перед собой не в силах отвести глаза. А потом все же поднял их к небу, будто вопрошая: «Как может такое быть?»
На въезде в деревню на штакетник были нанизаны тела пятерых детей возраста трех-четырёх лет.
– Как же это? – сдавленно произнёс я, ощущая себя вмиг каким-то ослабевшим, никчемным. Мне показалось, что все это происходит с кем угодно, но не со мной. Потому что в моей жизни, при всех ее трудностях, жестокости и издержках, такого быть просто не может.
Но полицай-партизан Микола взбодрил меня:
– Чего размяк, командир? Вперед! Осмотримся!
Все же наработанные рефлексы взяли верх. Мы осторожно въехали в село, так, чтобы не попасть под огонь и вовремя дать отпор, прикрывая друг друга.
Врага там не было. Вообще никого из живых не было.
Мы ехали от дома к дому. От некоторых остались угольки. Другие стояли целые. И везде валялись трупы. Истерзанные, зарубленные, расстрелянные. Истязали их страшно.
В одном из домов среди объедков и недопитых бутылок самогона лежал мёртвый годовалый ребёнок, голое тельце которого было прибито к доскам стола штыком. В рот ему изверги засунули недоеденный квашеный огурец.
Страшный запах шел от сгоревшей католической церкви.
– Понятно все. Зашли. Порубили кого могли. Остальных в церковь загнали и живьем сожгли, – сделал заключение Микола.
– Кто? – сдавленно произнес я – до сих пор как-то не мог восстановить связь с реальностью и двигался на автомате. – Немцы?
– Да не смеши! Это наши землячки. Борцы за чистоту нации, – произнес, недобро щурясь, Микола.
– Почему думаешь?
– Немцы бы топорами рубить не стали. Да и следов от машин нет. Зато следов от подвод полно. Это награбленное на телегах увозили. Притом совсем недавно.
– Догоним, – я собрался и вернул себе решимость. В груди просыпалась ярость, и она смывала морок.
– Куда нам троим, – поморщился Микола.
– Догоним, – настойчиво повторил я и резко пришпорил коня.
И догнали. Благо дорога из села вела одна-единственная, а разбойники не торопились. Завидев вдалеке движение, сближаться мы не стали, а направили коней в лес. По широкой дуге, чтобы не терять маскировку, обогнули дорогу. И выбрали место для засады.
Показалось восемь тяжело груженных подвод. На них сидели мужики – человек десять. Только у двоих виднелись ружья и еще у одного немецкий автомат. Были они беззаботны, балагурили и курили. Еще на подводе ехали женщины, счастливо кудахтали, на ходу примеряли на себя тряпки, явно из сундуков жителей сожженного села.
Когда обоз приблизился на оптимальную дистанцию, Микола вопросительно посмотрел на меня. И я с видимым удовольствием приказал:
– Огонь!
Бандиты были к такому совершенно не готовы. Они пребывали в эйфории от удачно обтяпанного дельца и успели произвести в ответ лишь один выстрел. Да так и легли под градом пуль. Всех в расход! И плевать, что там женщины. Это те женщины, которые примеряли кофточки убитых полячек.
Одного живого, без единой царапины, мелкого, жилистого и гладко выбритого мужичка неопределённых лет мы извлекли из-под телеги, где он надеялся переждать тяжелые времена. Теперь эта трясущаяся тварь стояла на коленях, все пытаясь подползти и целовать нам сапоги.
– Не убивайте! – отчаянно верещал он.
– Вы село сожгли? – поинтересовался я для порядка.
– Ну…
– Говори.
– Было такое дело!
– Зачем всех убили? Зачем женщин и детей резали?
Мужичонка недоумевающе посмотрел на меня:
– Так то ж поляки.
Ну тогда, конечно, сразу все понятно: поляк, значит, надо резать.
– Вы вообще кто? – спросил я.
– Так мы с села Андрушовка.
– Сами додумались на этот разбой?
– Да какой сами. Мы люди простые. Пришли хлопцы из леса. Сказали, что они теперь украинская повстанческая армия. И что пора поляков резать. А мы что. А мы завсегда. Поляк – зверь вредный.
– Где эти повстанцы? – я обвел рукой окрест.
– Так как закончили с селом, они обратно в леса ушли. Правда, взяли самое дорогое – золотишко там. И ушли. А мы обозом. Чего добру пропадать-то. Вот везем.
– А что еще вам поведали эти люди лесные?
– Сказали, что все только началось. Чтобы вилы далеко не прятали, скоро пригодятся… Пощади, хлопец.
– Пощадить? Ты что, смеешься? – Микола поднял автомат и одиночным выстрелом срубил мужичка.
Потом мы пошли «проконтролировали» всех. Патроны не тратили – жалко на таких. Работали ножами. Я ощущал себя мясником. Противно было до ужаса. Но знал, что эту работу обязан сделать. Никто не должен уйти.
Вот так впервые мы наткнулись на следы масштабной акции, которую руководители ОУН назвали «деполонизация Полесья»…