Глава 2
В тот вечер в Бортничах и Вяльцах задержали еще семерых комсомольцев. В комендатуре у меня всю ночь выспрашивали, какие козни я плету против нового порядка, кто мои соучастники. Били. Потом переполненная камера в здании бывшего отдела НКВД, где ныне располагалась полиция.
– Положат нас всех. Не выпустят, – сокрушались сокамерники-комсомольцы.
Я тоже мысленно расстался с жизнью. Сомневаться, что полицаи пристрелят нас без лишних душевных терзаний, а наоборот, с большой радостью, не приходилось.
Спас ситуацию наш сельский староста. Напросился к коменданту с жалобой. Мол, и так рабочих рук не хватает, а тут еще кузнеца единственного забрали. Да и остальные задержанные в хозяйстве люди полезные. А вдруг, глядя на такое, вся молодежь убежит? Кто налог платить будет?
Новые власти на местах тогда еще не озверели окончательно. И поскольку комендант отвечал и за хозяйство, и за поборы с населения, то только махнул рукой:
– Выпустить грязных мерзавцев.
И нас отпустили.
Другим так не повезло. Месяцем позже в соседнем селе Нижние Пороги полицаи повязали всех оставшихся там коммунистов, комсомольцев и просто лояльных к советской власти. Троих забили и запытали насмерть. Остальных отправили в лагеря.
В декабре во всем крае прошлись по евреям – притом снова, когда те уже почувствовали себя в безопасности, пережив первую чистку. В числе прочих взяли отца Арины. Чем приглянулся гестаповцам старый доктор, так и осталось до конца непонятным. С подпольем он не якшался. Насчет его еврейства были, конечно, некоторые вопросы, а все сомнения у немцев решались явно не в пользу подозреваемого. В общем, забрали.
Узнав об этом, я тут же отправился к Арине домой. Она даже дверь не закрывала. Сидела понурившись на мягком стуле в центре комнаты, положив руки на колени. Только вскользь глянула на меня как на пустое место.
– Помочь? – засуетился я. – Скажи, что сделать?
– Что сделать?! – вскинулсь она, и голос ее сейчас был не обычно обволакивающий, а визгливый, на грани истерики, – Вы только и делаете что-то! И все по-дурацки! А простые люди гибнут!
– Так то ж война, Арина. Оккупация.
– Война. Оккупация, – передразнила она зло. – Что делать, спрашиваешь?
– Что? Всем, чем могу, помогу!
– Тогда верни мне отца! – взвизгнула она, и в этот момент была совсем не изящна и не красива.
– Как я его верну?
– Не можешь, да! Ну тогда уйди! И не приходи больше!
Конечно, я ее не оставил. С Ариной меня как будто связывали незримые нити. Тянула она меня к себе. Через некоторое время она немножко успокоилась. И с ней снова можно было общаться.
Я время от времени заходил к ней, искренне стараясь помочь хоть чем-то. Но в помощи она не нуждалась. Работала все в той же больнице и снабжалась куда лучше нас. А «верни отца» – это было нереально, поскольку немцы не возвращали никого.
Об отце она больше вообще не заговаривала. Ни разу. Зато жаловалась, что к ней начал вновь подбивать клинья Купчик. Сулил златые горы, если она, вечная недотрога, станет его. Он тоже был к ней какими-то нитями привязан. В ее присутствии этот наглый и упрямый баран терялся, и ему требовались определенные усилия, чтобы вернуть свой обычный хамский вид. Я думал, что, наверное, со стороны выгляжу таким же дураком.
– Держись от него подальше, – волновался я. – Он же предатель!
– Да предатель не предатель – это все ваши мужские дела, – небрежно отмахнулась она, как будто речь шла о чем-то незначительном. – Есть вещи похуже.
– Какие?
– Он мне просто противен.
– А ведь одно время под ручку с ним гуляла, – не сдержался и мстительно напомнил я.
– Ванюша, ты ревнуешь? – улыбнулась она.
– Да очень надо!
– Ревнуешь, – с насмешкой, но какой-то холодно-равнодушной, повторила она. – Не стоит ревновать. Я все равно не твоя.
– Твоя не твоя. Не на рынке… Лучше скажи, что за кошка между тобой и Купчиком пробежала?
– Черная, – усмехнулась она. И больше к этой теме не возвращалась, а я и не поднимал ее.
Отношения у нас были какие-то странные. Еще до войны дистанция была гораздо меньше, а сейчас будто трещина прошла и ширилась. И я с упорством горного барана эту трещину постоянно пытался перепрыгнуть. Не получалось. Все чаще появлялось желание больше не перешагивать порог ее дома, не встречать ее у больницы, рискуя не успеть вернуться домой до начала комендантского часа и попасться патрулям. И село, и город теперь постоянно мерили шагами патрули – немецкие солдаты в сопровождении полицаев.
Ситуация с Ариной меня беспокоила все больше. Купчик продолжал виться вокруг нее, притом все настойчивее, и было понятно, что до бесконечности это продолжаться не будет. Он обязательно сотворит что-то гнусное и подлое. Даже не хотелось думать о том, что он возьмёт ее силой… Или вернет ее силой – я же свечку не держал и не знал, какие у них раньше отношения были. Или, если она совсем заупрямится, объявит ее пособником партизан – тогда сгноят девчонку в казематах или расстреляют.
Я осторожно предложил ей уйти в лес, к партизанам. От греха подальше. На что получил холодный ответ:
– Я отсюда никуда, ни в какой лес, не уйду!
– Но Купчик…
– Лучше умру, но с ним не буду, – жестко осекла она меня.
И тут я почувствовал стальной стержень в этом воздушном создании.
Прикидывал я разные варианты. В том числе как бы тихонько отправить Купчика к праотцам. Но это было не так легко, к тому же чревато последствиями для всего села – немцы спрашивали за такие вещи серьезно, от этого страдало мирное население.
Однажды между ними произошло какое-то грандиозное объяснение с последствиями. И Купчик отстал от нее, правда, не забыв добавить:
– Приползешь еще, сука! Молить о пощаде будешь!
И больше к ней не подходил.
Потом я узнал, как ей удалось отделаться от него. Главный врач городской больницы, который неизменно руководил ей с давних польских времен, пользовался у коменданта города большим уважением. Он и доложил коменданту, что много возомнивший о себе полицай разводит шекспировские страсти, использует высокое служебное положение, которое ему дала Германия, в личных амурных целях, позоря свое звание. Комендант только бровь приподнял грозно, и вопрос решился. Спорить с герром Шольцем вряд ли кто дерзнул бы – быстро у стенки окажешься, и в тебя будет целиться взвод немецких солдат или тех же полицаев. Последним вообще все равно, в кого стрелять, в своих или чужих, уложили бы боевого товарища и не поморщились.
Между тем жизнь на оккупированных территориях стала входить в какие-то свои берега. Потянулись пусть беспросветные, но становящиеся уже привычными дни.
Работал вовсю колхоз, теперь он назывался «общим двором». Присматривать за ним немцы поставили пожилого поляка – бывшего управляющего крупным панским поместьем. Теперь он по старой привычке драл с крестьян три шкуры. Налоги были тяжелые, но, при определенных усилиях, подъемные. Немцам сдавали скотину, картошку, буряк, зерно.
У обывателя поначалу даже создалось ложное впечатление, что при оккупантах жить можно. Притом не сильно хуже, чем при поляках и коммунистах. Главное, затихариться, не высовываться и выполнять требования властей беспрекословно. Глядишь, и оставят в покое.
Многие жители пристроились в различных службах, и пристроились неплохо. Гарные дивчины держались поближе к немецким офицерам. И получали то, о чем и не мечтали раньше – цветы, шампанское, а потом, по мере истасканности, должности в борделях.
Правда, настроение сильно портили полицейские акции. Но на то она и власть, чтобы себя показывать и порядок блюсти. «И нечего в партизаны ходить, только суета от них и маета», – бурчал обыватель.
У нас образовался такой временный островок спокойствия. Между тем доходили жутковатые слухи о погромах во Львове, массовых расстрелах евреев и коммунистов, где счет жертв шел на десятки тысяч. О женщинах и детях, которых заставляли голыми руками копать могилы, куда их же потом и клали. О немецких зондеркомандах, совместно с подразделениями вспомогательной полиции сжигающих деревни дотла вместе со всеми жителями, от мала до велика. «Но то далеко. Да и правда ли, никто не знает», – настойчиво успокаивал себя обыватель.
Иллюзии о том, что надо сидеть тихо, приспосабливаться, и тогда все наладится, быстро рассеялись. Немцы, раздосадованные провалом наступления на Москву, принялись активно закручивать гайки на оккупированных территориях. При этом ясно показывая населению, что те всего лишь недочеловеки, весь смысл их существования служить высшей расе рабами. И сдохнуть, но обеспечить Германию всем необходимым для войны.
В начале 1942 года оккупанты повелели сдать всю лишнюю скотину. На двор оставляли по одной корове и по одной лошади. Полицаи вместе с тыловыми немецкими службами ходили по селу и угоняли скот. В иных дворах не оставляли даже коровы. Добычу погружали на платформы и увозили в Германию.
Но этого показалось мало. И в Германию стали гнать людей. Как скот. Даже хуже, чем скот. К скоту отношение у немца было куда более гуманным. Врывались полицаи в дома. Переворачивали все вверх дном. И угоняли в основном полных сил молодых парней и девчат.
– Радуйтесь, вахлаки! – смеялись полицаи. – В культурную страну едете! Поработаете на победу великой Германии!
– Да, да, великая Германия! Арбайтен! – кивали слегка поднаторевшие в польском и украинском языках немецкие тыловые крысы.
Заодно уже по которому разу начали очищать населенные пункты от большевиков и их пособников. Принялись грести всех тех, кого вроде бы недавно простили.
– Ты есть партизан! – говорили при задержании.
И это можно было считать приговором.
Я сидел как на иголках. Все еще выполнял поручения подполья, типа передать весточку и заложить послание в тайник, но понимал, что долго это не продлится. Главное, не пропустить момент, когда будет поздно. А товарищи из леса, считая выполняемую мной подпольную работу важной, настоятельно рекомендовали держаться максимально долго.
Мартовское потепление грянуло неожиданно. Снег подтаял, хмурые тучи нависали над землей. И настроение было такое же хмурое. Я все ждал, что ночью в мой дом постучатся. Тогда уж лучше погибнуть в схватке, чем сгинуть в гестаповских застенках. Но и погибнуть с честью не удастся – оружия в доме не было, отцовское ружье закопано в лесу, поскольку при его обнаружении полагался расстрел.
Уже за полночь в дверь постучали. Размеренно, тяжело.
Сердце ухнуло в предчувствии страшного.
Засуетилась тетя:
– Ох что ж за черта веревочного принесло на ночь глядя?!
Я осторожно подошел к окну. И рассмотрел фигуру в полицейской форме.
Вздохнул, пытаясь унять пулеметное сердцебиение. И подошел к двери. А потом решительно отодвинул засов…