Этот скромный Анжу. Владимир Шигин

Владимир Виленович ШИГИН родился 12 марта 1958 года в Севастополе. Моряк в пятом поколении. После окончания в 1981 году Киевского высшего военно-морского политического училища служил на Балтийском флоте. В 1991 году после окончания Военно-политической академии имени В. И. Ленина был назначен заместителем начальника пресс-центра ВМФ.
С 1996 года по настоящее время редактор отдела литературы журнала «Морской сборник». Член Союза писателей России. С 2013 года секретарь Союза писателей России.
Капитан 1 ранга в отставке. Награжден орденом Почета. Заслуженный работник культуры РФ. Лауреат ряда литературных премий.
Владимир Шигин автор множества романов и повестей на морскую и историческую тематики.

ЭТОТ СКРОМНЫЙ АНЖУ

Повесть

Вместо славы тяжкие труды –
В этих прежних картах столько лжи.
А шутить не должно с океаном
Даже самым смелым капитанам.
Николай Гумилев

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НА КОРАБЕЛЬНЫХ ПАЛУБАХ

Дед нашего героя оказался в России в бытность царствования императрицы Елизаветы Петровны еще совсем молодым человеком. По профессии Андре Анжу был часовым мастером. Профессия по тем временам редкая и весьма неплохо оплачиваемая. Осевши в Москве, он быстро там прижился, а затем и женился. Родившийся вскоре Федор по настоянию отца стал врачом.
Встав на ноги, младший Анжу также обзавелся семьей. Женой молодого врача стала дочь статского советника Швенцова Екатерина. Брак был вполне удачным. Семья перебралась из Москвы в Вышний Волочек, где глава семейства получил должность уездного врача, и вскоре уже насчитывала четверых детей.
Что касается героя нашего повествования Петра Федоровича Анжу, то он, родившись в феврале 1796 года, был третьим ребенком. Двух своих сыновей рачительный доктор с детства готовил к тому, что им тоже придется когда-то взять в руки скальпель. Но старший Андрей наотрез оказался от докторской стези и был помещен в кадетский корпус. После этого Федор Андреевич взялся за младшего. Не жалея сил, отец сам занимался обучением Петруши, стремясь дать ему базовые знания, которые понадобятся в будущей профессии, и прививая любовь к медицине. Послушный Петя учился прилежно, но беда была в том, что ни в морг, ни в перевязочную будущий доктор не мог ступить и ногой, так как падал в обморок при одном лишь виде крови. Зато любил и понимал науки математические.
Российский дворянский род Анжу был в 1807 году внесен в третью часть дворянской родословной книги Тверской губернии. В третью часть вносились роды, получившие дворянство по чину гражданской службы или по ордену, то есть самые худородные. Как бы то ни было, но, став дворянином, маленький Петя мог делать карьеру не только врача.
Скрепя сердце отец отправил десятилетнего Петра в столичный частный пансион при Морском кадетском корпусе. Хозяин пансиона Дмитрий Андреевич Сорокин, являясь одновременно преподавателем математики в Морском кадетском корпусе, готовил своих питомцев к поступлению в разные учебные заведения.
Впоследствии биограф нашего героя напишет: «Тут Петр Федорович провел года два с большой пользою, как в учебном, так и в нравственном отношении. Последнее было тогда, можно сказать, редкостью. Пансионеров у Сорокина держали так попечительно, что Петр Федорович и не почувствовал резкого перехода от нежно любимого им родительского дома; почему Петр Федорович даже до последнего времени, всегда с признательностью вспоминал все почтенное семейство г. Сорокина».
Влияние ли хозяина пансиона, сама ли петербургская атмосфера, но учиться далее двенадцатилетний Петя Анжу пожелал в Морском корпусе, куда и был принят в 1808 году кадетом.
Корпусной офицер, с кем договаривался Анжу-старший об устройстве сына, на вопрос папеньки о перспективах своего чада ответил кратко, но емко:
– Флот ума не прибавляет, но дурь выбивает напрочь.
– И на том спасибо, – перекрестился отец.
На первых порах скромному и впечатлительному мальчику пришлось в корпусе несладко. Нравы там царили самые спартанские, и, по позднейшим воспоминаниям самого Анжу, он очень долго не мог «свыкнуться и очень скучал» по родителям.
Большую часть времени кадеты были предоставлены сами себе. Корпусной начальник, одряхлевший адмирал, не посещал годами вверенного ему учебного заведения, и только все уменьшавшиеся в своем размере суммы на пищу и одежду кадетов напоминали о том, что директор-невидимка не только существует, но и заботится о пополнении собственных финансов. Закаляя себя, кадеты перед сном бегали босиком по каменному полу, зимой гуляли по двору в одних мундирчиках и без головных уборов, напарившись в бане, выбегали на улицу, катались по снегу и заново бежали париться.
Кадет Петя Анжу с другом Фердинандом Врангелем и другими единомышленниками образовали в корпусе товарищество, девизом которого было «Честное слово вместо клятв и божбы». Общество было основано, чтобы взаимно защищаться против наносимых оскорблений, чтобы всегда стоять за смирных и слабых.
Воспитание в Морском корпусе было самым спартанским, а потому тонкому и ранимому Анжу, чтобы постоять за себя, пришлось не раз отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. Выручала хорошая успеваемость и готовность всегда помочь более слабым в учебе товарищам. Это в кадетской среде ценилось не меньше, чем крепкие кулаки.
Единственным утешением для мальчика были воскресные отпуска («за корпус», как тогда говорили) к кузену отца доктору Дроссарду, в семье которого его и привечали, и жалели. А так как доктор оказался прилежным лютеранином, то и Петруше приходилось подпевать хозяину ангельские гимны волхвов «Gloriainexcelsis Deo» («Слава в вышних Богу»). Но все плохое когда-то кончается. И спустя четыре года возмужавший Анжу, завершив общий кадетский класс, был переведен в гардемаринский, где приступил уже к изучению непосредственно морских наук.
И в учебе, и в поведении Петя Анжу всегда числился одним из самых прилежных и толковых. В 1814 году его отличают унтер-офицерским старшинством среди сотоварищей.
Самым близким другом Анжу во время обучения в корпусе был Фердинанд Врангель. Бывало, оба часами сидели над географической картой, изучая маршруты, по которым прошли суда первых русских кругосветных экспедиций «Нева», «Надежда» и «Диана».
И Анжу, и Врангель считались лучшими учениками и даже конкурировали за первое место в выпуске. При этом друзей отличало то, что если Анжу всегда был скромен, немногословен и предпочитал оставаться в тени, то Врангель, наоборот, был напорист, громогласен и шел в своих устремлениях напролом. Сегодня сложно однозначно сказать, кто из них двоих был действительно лучшим в учебе, однако первым по успехам в выпуске Морского корпуса 1815 года из 99 гардемаринов был определен энергичный Врангель, вторым же значился скромный Анжу. Кто мог тогда подумать, что впереди у друзей будет еще немало как совместных испытаний, так и героических свершений.
Итак, в июле 1815 года Петр Анжу был произведен в первый офицерский мичманский чин и назначен в 19-й экипаж, расположенный в Ревеле. В ту пору нашему герою шел двадцатый год – возраст, когда у тебя впереди еще целая жизнь, полная приключений и открытий.

***

Четыре товарища, Фердинанд Врангель, Петр Анжу, Вильгельм Врангель и Федор Можайский, после окончания Морского кадетского корпуса поселились в общей квартире в пригороде Ревеля. Старый матрос готовил им ежедневно щи и кашу к обеду и ужину. Скудные средства не позволяли ничего другого. Чай подавался только тогда, когда были гости. Интересно будущее юношей: Фердинанд Врангель, Петр Анжу, Вильгельм Врангель стали полными адмиралами, Федор Можайский вице-адмиралом.
Зиму 1815 года Петр Анжу провел на мызе в Эстляндии с полусотней матросов своего экипажа. Чтобы не терять времени даром, Петр купил многотомное сочинение о фортификации и артиллерии и начал изучать его во время этой зимовки. В соседней деревне квартировал с командой его товарищ мичман Врангель. В мороз и непогоду, часто во время вьюги, почти каждый день навещали они друг друга. Весной 1816 года Анжу и Врангель вернулись в Ревель. Там вооружалась эскадра для летнего практического плавания.
Первым судном юного мичмана стал фрегат «Автроил» под началом капитан-лейтенанта Бодде. Сорокачетырехпушечный «Автроил» был назван в честь захваченного у шведов в 1789 году гребного фрегата «Аф-Тролле». Последний носил в русском флоте название «Автроил» и впоследствии отличился в Средиземноморской экспедиции вице-адмирала Сенявина в 1805-1807 годах.
Вместе с Анжу на «Автроил» был назначен и его неразлучный друг по корпусу Фердинанд Врангель. Возможно, что ребятам просто повезло и они случайно снова оказались вместе, возможно, такого назначение смог добиться предприимчивый Врангель.
Младшие мичманы согласно Морскому уставу заведовали бизань-мачтой, стояли якорную вахту да помогали при несении ходовой вахтенным начальникам. По мере приобретения опыта получили они под начало один фок, а другой и грот-мачту. Когда же на деле доказали, что стали настоящими корабельными офицерами, были назначены и вахтенными начальниками.
Командовал «Автроилом» в ту пору капитан-лейтенант Семен Яковлевич Бодде. Думаю, что ни для кого не является секретом, что в военной службе вообще, а в военно-морской в частности в становлении молодого офицера очень много зависит от первого командира. Именно он формирует у молодых офицеров первые понятия о сути службы, воспитывает и учит. Если первый командир профессионально непригодный человек, грубиян и пьяница, то молодому офицеру придется нелегко. Если, наоборот, он радеет за службу и целенаправленно занимается становлением своих «птенцов», то у молодого офицера гораздо больше шансов крепко стать на крыло. А поэтому нам будет нелишне поближе познакомиться с биографией командира «Автроила»
О точном происхождении капитан-лейтенанта Бодде у автора сведений нет. Вполне вероятно, что, судя по фамилии, командир «Автроила» был из немцев или французов. При этом, учитывая время его поступления в Морской корпус в 1794 году, более вероятно немецкое происхождение.
В дореволюционное время в России был достаточно известен род барона Бодде, давший немало военных, государственных деятелей и деятелей культуры. Возможно, что командир «Автроила» принадлежал именно к этому весьма разветвленному клану,
Служил С. Я. Бодде весьма неплохо. Особых подвигов за ним не числилось, однако службой он не манкировал и плавал много. На линейном корабле «Победа» участвовал в перегоне из Архангельска в Кронштадт. В период наполеоновского нашествия и последующего заграничного похода русской армии в 1812-1813 годы Бодде находился в непрерывном крейсерстве по Балтике. Именно тогда, получив капитан-лейтенантский чин, он и стал командиром «Автроила». Тот факт, что он стал командиром в военное время, характеризует его с самой положительной стороны. Так что к моменту назначения на фрегат Анжу Бодде был уже весьма опытным командиром. При этом со здоровьем у С. Я. Бодде было, видимо, не слишком хорошо, так как он достаточно много лечился.

***

В зимнее время, когда суда Ревельской эскадры отстаивались в гавани, Анжу с Врангелем снимали одну квартиру. Так поступали тогда многие мичманы. Совместное проживание позволяло значительно сократить финансовые расходы, что для небогатых мичманов было серьезным подспорьем.
Впрочем, плавать по Балтике Анжу с Врангелем пришлось недолго. «Автроил» был далеко не нов и вскоре встал на брандвахту у Ревельского порта, так как был признан негодным для плавания в открытом море.
Брандвахта, разумеется, не самая лучшая служба для молодых мичманов. Брандвахтенные суда ставились на якорь на входе в гавань, предназначались же они для выполнения сторожевых обязанностей, регулирования и учёта движения судов. Впрочем не имевшим влиятельных родственников и каких-либо связей Анжу и Врангелю трудно было надеяться на хорошее назначение.
В это время готовился к отправке в кругосветное плавание шлюп «Камчатка» Василия Головнина. В те дни об этом только и говорили в кают-компаниях кронштадтских кораблей и в столичных трактирах. Вскоре эта новость дошла и до Ревеля. В один из дней Фердинанд Врангель ворвался в каюту Петра и сообщил, что в настоящее время капитан 2 ранга Головнин готовится к кругосветному плаванию на шлюпе «Камчатка». На следующий день оба отправились к командиру эскадры контр-адмиралу Моллеру и просили его помочь им поступить под начальство Головнина. Моллер согласился помочь мичманам и написал рекомендательное письмо в Кронштадт. С нетерпением и надеждой ждали друзья ответа от Головнина. Наконец письмо пришло. Капитан «Камчатки» ответил, что он берет в свою экспедицию только лично знакомых ему офицеров.
Так как влиятельных знакомых у обоих не было, а должности на «Камчатке» были уже фактически распределены, шансов попасть на уходящее в кругосветное плавание судно у обоих не было никаких. Но если Анжу смирился с тем, что на «Камчатку» ему уже никак не попасть, то неутомимый Врангель решил действовать.
Он предложил пойти на риск и самостоятельно поспешить в Кронштадт, явиться там к Головнину и умолить его зачислить в команду шлюпа хотя бы простыми матросами. Анжу нашел этот шаг безрассудным и выбранил Фердинанда. Каково же было его удивление, когда он узнал, что его друг исчез с «Автроила». Потом стало известно, что Врангель отправился на небольшом финском суденышке в Кронштадт, разыскал Головнина, чистосердечно поведал ему о своем поступке и этим умилил известного мо-реплавателя.
Но по какой причине Анжу не решился идти просить взять его в плавание, точного ответа нет. Скорее всего, причиной тому была природная скромность Анжу и философская формула, которой он следовал всю свою жизнь – на службу не напрашиваться, но от службы не отказываться. Зато в отличие от своего друга Фердинанд Врангель, как мы знаем, такими комплексами не страдал. Друзья встретятся только через два года, причем при обстоятельствах для обоих весьма необычных.
Спустя несколько дней Врангель уже нес вахту на готовящейся к отплытию «Камчатке», а Анжу остался тосковать на ревельской брандвахте, упрекая себя за излишнюю рассудительность и недостаточную решительность.

***

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба нашего героя, если бы не зигзаги большой политики.
В марте 1817 года император Александр Первый получил от короля Испании слезное письмо с мольбой помочь ему справиться с революцией в Южной Америке и продать несколько кораблей и фрегатов. Александр внял мольбам своего собрата и велел подготовить необходимое количество судов на продажу, тем более что сделка представлялась выгодной. Разумеется, адмиралы тоже свое дело знали и решили под видом помощи Испании избавиться от старых судов.
В секретный список кораблей на продажу в числе пяти линейных кораблей и трех фрегатов попал и «Автроил». Командующим этой «испанской эскадры» был назначен контр-адмирал А.В. Моллер. Чтобы избежать нежелательных политических осложнений, вояж к испанским берегам был подготовлен с соблюдением всех правил конспирации.
Перед выходом команда «Автроила», как могла, привела фрегат в порядок. Это позволило «Автроилу» в жестоких осенних штормах 1817 года совершить вполне благополучный переход из Ревеля через Атлантику в испанский Кадис. Разумеется, не обошлось без течи в трюме и порванных ветром парусов, но опыт командира и мужество команды и это превозмогли.
В феврале 1818 года эскадра контр-адмирала Моллера прибыла в Кадис. Началась процедура сдачи и приема кораблей и фрегатов. Дел хватало всем, в том числе и мичману Анжу. Затем наши команды на 12 испанских транспортах отправились в обратный путь. В итоге этой сделки Россия получила 13 миллионов 600 тысяч рублей ассигнациями, сумма по тем временам серьезная. Впрочем, Мадрид вскоре предъявил Петербургу свои претензии. Еще бы, корабли и фрегаты были в столь плохом состоянии, что следовать на них к берегам Южной Америки было смертельно опасно. Чтобы погасить скандал, император Александр приказал отправить дополнительно в Испанию еще три фрегата, уже из более новых.
Что касается бывшего «Автроила», то испанцы его переименовали в «Астролябию» и, признав неготовым к дальним плаваниям, вскоре разоружили и отправили на хранение в арсенал Карраки, где окончательно и списали «на дрова» в 1820 году.
Вернувшаяся же в Ревель на испанском судне «Святой Игнатий» команда «Автроила» была расформирована. Капитан-лейтенант Бодде получил назначение старшим офицером на один из линейных кораблей и проплавал на нем остаток компании 1818 года. Затем находился при петербургском порту по состоянию здоровья. В 1820 году он получает назначение командиром линейного корабля «Ростислав» и плавает на нем в районе Красной Горки. Затем окончательно списывается по здоровью на берег и уже в январе следующего 1822 года умирает. Разумеется, Бодде не принадлежал к числу выдающихся флотоводцев и мореплавателей России. Однако нам все же стоило его вспомнить и помянуть добрым словом как первого командира двух будущих выдающихся деятелей отечественного флота.
Что касается Анжу, то никакого судна для него не нашлось, так как в связи с одновременной продажей такого количества кораблей и фрегатов на флоте образовался перекомплект офицеров. Чем именно занимался Анжу с лета 1818 года по зиму 1820 года, в точности неизвестно. Скорее всего, он состоял в береговой команде при своем флотском экипаже и занимался обычными рутинными делами. Если все обстояло именно так, то по роду своей береговой службы мичман Анжу должен был весьма тесно общаться со своим непосредственным начальником контр-адмиралом А. В. Моллером, который после возвращения из похода в Испанию был назначен начальником экспедиции по устройству Ревельского порта и гавани.
Думается, что у Анжу с Моллером сложились неплохие отношения. Возможно, контр-адмирал обратил внимание на толкового и расторопного мичмана еще во время перехода в Испанию и пребывания в Кадисе. При этом Моллер был в тот момент и уже рассматривался как будущий начальник Морского штаба с управлением всем Морским министерством. Эту должность он и займет год спустя.
Впрочем, думается, что время пребывания на берегу все же не прошло для Анжу зря и он усиленно занимался, чтобы выдержать экзамен и баллотировку в чин лейтенанта. Занятия его не прошли даром и в феврале 1820 года. Сдав теоретический экзамен придирчивой комиссии флагманов и не получив при тайной баллотировке ни одного черного шара, Петр получил долгожданный лейтенантский чин. Особенно остался доволен его ответами известный всему флоту гидрограф и исследователь Восточного океана вице-адмирал Гавриил Сарычев, книгу которого «Лоция или путеуказание к безопасному плаванию по Финскому заливу и Балтийскому морю» экзаменуемый доложил почти наизусть.
Трудно сказать, как сложилась бы судьба Анжу, не присутствуй на экзамене адмирал Сарычев и не обрати он внимания на соискателя нового чина. Но Сарычев на экзамене был и новопроизведенного лейтенанта запомнил. К тому же на экзамене присутствовал и контр-адмирал Моллер, который также, думается, положительно характеризовал хорошо знакомого ему офицера.
Итак, Анжу стал лейтенантом. Теперь ему надо было добиваться назначения на один из кораблей или фрегатов Ревельской эскадры, которые были заявлены в морскую компанию этого года. В противном случае он мог еще год просидеть на берегу. Однако, как говорится, человек предполагает, а Господь располагает.

ГЛАВА ВТОРАЯ
В МОРЯХ ТВОИ ДОРОГИ

В марте лейтенант Анжу был вызван в Морское министерство. О цели вызова лейтенанта, разумеется, никто не известил.
В адмиралтейском садике Анжу неожиданно встретил и своего друга по Морскому корпусу Фердинанда Врангеля.
– Ты-то тут какими судьбами? – искренне удивился тот, увидев Анжу.
– Вызван адмиралом-гидрографом Сарычевым, а для чего, и понятия не имею, – ответил тот.
– И я вызван Сарычевым, но также не имею понятия для чего и зачем.
Разговаривая, друзья зашли в здание министерства и поднялись по лестнице к кабинету Сарычева. Адъютант, выяснив, кто они такие, исчез за массивной дубовой дверью, но почти сразу выскочил:
– Господа лейтенанты, его превосходительство вас ожидает-с.
Старый седой адмирал встретил их в глубине обширного кабинета, и, выйдя из-за стола навстречу, пожал обоим руку.
– Что ж, господа, думаю, вы удивлены, зачем я вас обоих пригласил к себе, – сказал он, выдержав начальственную паузу. – Буду краток. Я предлагаю вам возглавить экспедиции для описи северного берега Сибири.
– Почту за честь! – браво вскинул голову Врангель.
– Благодарю за доверие, – вполголоса ответствовал Анжу.
– Вот отсюда и досюда будут владения Анжу, – Сарычев, подойдя к висевшей на всю стену карте северных и восточных берегов России, энергично взмахнул рукой от реки Оленёк до Индигирки.
Затем повернулся к Врангелю:
– А вам барон надлежит описать берега к востоку от Индигирки до мыса Шелагского. Ну а если повезет, то попытаться пройти и до пролива Берингова. Справитесь ли?
– Справимся! – браво ответил за двоих Врангель.
Анжу лишь кивнул в знак согласия головой.
– На все про все дается вам три года. Так как средств в казне нашей, как и всегда, негусто, то и состав команд ваших будет минимальным: по два офицера, доктору и паре мастеровых. Девять лет назад добывавший песцов на северных берегах Новосибирских островов зверопромышленник Яков Санников прислал письмо об открытии им обширной земли к северу от острова Котельного, которую он ясно увидел на норд-вест в семидесяти милях. Позже тот же Санников видел еще две земли, на норде и норд-весте. По словам охотника, над морем поднимаются высокие каменные горы. Это свидетельствует о наличии на севере неведомой земли, открытой Санниковым, коею вам надо найти и описать.
– Насколько точны свидетельства Санникова? – сразу же взял быка за рога Врангель.
– Настолько, насколько вообще могут быть точны свидетельства зверопромышленника и охотника, – раздраженно ответил Сарычев. – Для того я вас, самых ученых, туда и посылаю!
– А есть ли еще какие-либо свидетельства? – подал голос молчавший дотоле Анжу.
– Косвенные имеются, – кивнул головой Сарычев. – В пользу существования обширных земель на севере говорят наблюдения за полярными гусями, весной улетающими дальше на север, а осенью возвращающимися с потомством. Так как птицы не могут обитать в ледяной пустыне, значит, расположенная на севере Земля Санникова действительно тепла и плодородна и птицы летят именно туда.
– Но как севернее ледяной пустыни могут располагаться плодородные земли, ума не приложу? – пожал плечами Врангель.
– Этого я не знаю, – развел руками Сарычев. – Арктика занимает довольно значительную часть земного шара. К ней относятся пространства к северу от полярного круга. Поэтому природные условия арктической области суровы: длительные холода, мрак полярной ночи, крайне скудная растительность. Это царство льдов не предназначено для жизни человека, но кто знает, какие сюрпризы могут ожидать вас за полярным кругом. Возможно, там, как на Камчатке, бьет из земли горячая вода, может, землю греют вулканы. Впрочем, это вам и предстоит выяснить. Так что пусть Бог наш будет вам в помощь!
На этом визит был завершен.
Адмиральский кабинет Анжу с Врангелем покинули уже в должности начальника экспедиции для описания северного берега Сибири. Анжу должен был работать между устьями Оленёка и Индигирки. Врангенль – от Индигирки до мыса Шелагского и, по возможности, до Берингова пролива.

***

Проводив лейтенантов, Сарычев подошел к генеральной карте России и омывающих ее морей, занимавшей в его кабинете всю стену, и долго смотрел на ее северные границы, окрашенные в белый цвет.
Только что он получил письмо из Англии от нашего агента. Тот писал о новых инициативах англичан в исследовании Арктики. Это адмирала встревожило, ведь англичане ничего не делают просто так.
Если до начала XIX века англичане и появлялись в Арктике, то это были отдельные смелые вылазки в опасные и неисследованные края, а теперь исследование страны льдов приняло регулярный характер. Только число судов, занимавшихся китобойными промыслами в арктических водах, достигло нескольких сотен. Китоловы и зверобои совершали ежегодно рейсы в арктические воды и помимо богатой добычи привозили ценные сведения о специфических условиях крайнего севера. Так, семья английских китоловов Скорбен на протяжении 1806-1822 годов шестнадцать раз побывала в водах восточной Гренландии. Их обстоятельные донесения побудили английское адмиралтейство возобновить поиски северных путей.
Кроме этого англичане уже давно официально отчаянно стремились пробиться через Северо-Западный проход вокруг северной оконечности Америки, а также исследовать полярные моря возле наших северных берегов.
Открытие Северо-Западного морского пути официально являлось главной целью третьего кругосветного путешествия в 1776-1779 годах знаменитого английского мореплавателя Джеймса Кука на кораблях «Резолюшн» и «Дискавери». Потерпев неудачу из-за встреченных в Чукотском море сильных льдов, Кук был вынужден вернуться на открытые им ранее Гавайские острова, где трагически погиб.
В 1816-1817 годах поисками Северо-Западного прохода со стороны Берингова моря занималась русская кругосветная экспедиция Отто Коцебу на бриге «Рюрик», организованная графом Николаем Румянцевым, но тоже неудачно.
В начале XIX века серьезную агитацию в этом направлении, а также и деловую подготовку к экспедициям в Арктику вел секретарь английского адмиралтейства географ-разведчик Джон Барроу.
В 1818 году по инициативе известного мореплавателя Джона Барроу английское адмиралтейство отправило в полярные воды сразу две полярные экспедиции. Одна из них под командованием Дэвида Бучана на кораблях «Трент» и «Доротея» попыталась пройти под парусами восточнее Гренландии сначала к Северному полюсу, а затем к Берингову проливу, но не добилась успехов, встретив за Западным Шпицбергеном тяжелые льды, и в октябре вернулась в Англию, достигнув на севере рекордной широты 80°30′. Другая экспедиция во главе с Джоном Россом на кораблях «Александр» и «Изабелла» направилась сначала в Баффинов залив (море Баффина), дойдя по западному берегу Гренландии до 76°54′ северной широты, проникнув затем в пролив Ланкастер, но далее также была остановлена льдами.
Сразу же после завершения этих экспедиций в 1819 году в Арктику для поиска прохода из Атлантического в Тихий океан отправился британский исследователь Вильям Парри. Достигнув в ходе второй из них 81°44′ западной долготы, он составил опись берегов моря Баффина, но вынужден был вернуться, не добившись цели.
Не оставляли англичане и надежды пробиться в арктические районы севернее материковой зоны России, застолбив тем самым свои приоритеты в открытии возможных островов и архипелагов. Именно в связи с этим и посылались экспедиции Врангеля и Анжу. Надо было провести давно необходимую ревизию нашего северного фасада, выявить возможные новые земли быстрее, чем это могли бы сделать англичане.

***

Экспедицию лейтенанта Анжу составляли два офицера, доктор и двое мастеровых. Такой же состав имела экспедиция Врангеля. Главное местопребывание Анжу было определено в Усть-Янске, а Врангеля в Нижнеколымске.
Общая смета обоих отрядов была определена в 66079 рублей ассигнациями. Сумма немалая, но дел от лейтенантов требовалось еще больше.
То, что одним из командиров отрядов затеваемой экспедиции был назначен Врангель, особых вопросов не вызывает, так как за плечами у него к этому времени и уже кругосветное плавание и прекрасные характеристики своего командира капитан-командора Василия Головнина, у которого были прекрасные отношения с Сарычевым.
По логике, можно было предположить, что и командиром второго отряда станет другой участник кругосветного плавания на шлюпе «Камчатка» лейтенант Федор Литке, столь же блестящий офицер, как и Врангель, тем более что именно Литке во время всего кругосветного плавания был ответственным за все гидрографические исследования и с поручением справился преотлично.
Наверное, так бы все и произошло, однако дело в том, что, одержав победу в войне с Наполеоном, Россия вплотную занялась изучением своих северных и восточных пределов. Планы в этом направлении были поистине грандиозны. Одновременно в Мировой океан ушли два отряда судов к Южному и Северному полюсам (экспедиции Беллинсгаузена-Лазарева и Васильева-Шишмарева), укомплектованные военными шлюпами, у Печоры начинала свои работы экспедиция Ивана Иванова, а к Новой Земле должен был идти для исследований бриг. При этом ранг экспедиции для исследования Новой Земли был значительно выше, чем первой, так как под начало ее начальнику помимо всех береговых служб давался 16-пушечный военный бриг. Поэтому начальником экспедиции к Новой Земле и одновременно командиром брига и был назначен Федор Литке. Доподлинно известно, что на эту должность его рекомендовал все тот же Головнин.
В 1821 году лейтенант Литке отправился из Архангельска к Новой Земле. Он исследовал восточную часть Баренцева моря и западное побережье Новой Земли, включая пролив Маточкина, но так и не сумел проникнуть дальше ни к северу, ни к востоку архипелага.
Заметим, что в запасе у бывшего командира «Камчатки» значились еще два талантливых офицера – мичманы Федор Матюшкин и Феопемонт Лутковский. Однако оба они для самостоятельного командования были еще слишком молоды. Первый только что был произведен в мичманы из волонтеров (Матюшкин был однокашником Пушкина по Царскосельскому лицею), а второй из гардемаринов. Впрочем, оба этих офицера не остались не у дел. Матюшкин был определен в северную экспедицию помощником к Врангелю, а Лутковский уже в августе 1821 года вторично отправился в кругосветное плавание на шлюпе «Аполлон» под началом капитан-лейтенанта С. П. Хрущева.
Поэтому назначение Анжу командиром отряда следует считать, скорее всего, результатом протекции со стороны как Моллера, так и Сарычева. В том, что два известных адмирала рекомендовали на столь ответственную, хотя и, несомненно, престижную должность никому не известного и ничем себя еще не проявившего лейтенанта, ничего удивительного не было. Просто два умудренных жизнью и службой моряка усмотрели в молодом и скромном лейтенанте те качества, которыми, как они посчитали, должен был обладать руководитель арктического отряда.
О трудности стоящих перед офицерами задач не скрывали правды ни в Морском министерстве, ни в Адмиралтейском департаменте. При этом начальники выражали уверенность в мужестве начальников отрядов и их подчиненных. Уверенность-то уверенностью, но масштаб поставленных задач, неопытность Анжу и Врангеля, как полярников, трудности со снабжением и множество других проблем делали успех предстоящей экспедиции делом весьма трудноисполнимым. Впрочем, а когда русским морякам бывало легко?
В жизни Петра Анжу началась новая глава, возможно, самая главная глава его жизни…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В ПОИСКАХ ЗЕМЛИ САННИКОВА

Местом сбора участников экспедиции был определен Вышний Волочек, куда все добирались по способности. Кто-то выехал раньше, кто-то позже. Врангель с Анжу несколько задержались, получая астрономические приборы и карты.
Наконец все были в сборе. Под началом у Анжу оказались штурманские помощники Илья Автономович Бережных и Петр Иванович Ильин, лекарь Алексей Евдокимович Фигурин. Под командованием Врангеля находились доктор медицины Кибер, штурман Козьмин и его соплаватель по «Камчатке» мичман Федор Матюшкин. Кроме того, каждой экспедиции был придан слесарь и матрос. Ни один из друзей не мог считать себя обиженным. И людей, и запасов, и инструментов у них было поровну. Схожими были и стоявшие перед обоими задачи…
«Для ускорения езды нашей мы взяли с собой только два небольших чемодана с необходимым платьем и бельём и отправились на обыкновенных перекладных…» – так вспоминал впоследствии Врангель.
Дорога к месту начала экспедиции была нелегкой. Едва выехали из Вышнего Волочка, дорога совсем испортилась, поэтому до Москвы добирались с трудом. Пока ехали, наступила весенняя распутица. Больше всего Анжу и Врангель боялись испортить и потерять дорогие геодезические и навигационные инструменты, которые были на вес золота и за которые они отвечали головой. Решили так, что Анжу дождется в Москве, пока установится летний путь, и тогда уже со всеми припасами и людьми отправится в путь. Врангель же с Матюшкиным налегке на перекладных поспешат в Иркутск, чтобы заняться подготовкой к предстоящим работам и на месте подготовиться к прибытию основной экспедиции.
Впрочем, и Анжу задерживаться в Первопрестольной долго не намеревался, а потому, едва сошла вода, он тут же тронулся в путь со всем имуществом двух экспедиций. Паводки еще не кончились, и реки напоминали небольшие моря, через которые переправлялись на паромах и плотах.
Долгой дорогой Анжу с Врангелем вызубрили наизусть врученные им в Адмиралтейском департаменте накануне отъезда инструкции. Сотни раз каждый из них вглядывался в старые, еще беринговских времен, карты полярных земель, читал экстракты прошлых экспедиций, прикидывая так и этак, как лучше вести свои изыскания.
Согласно инструкциям Анжу должен был положить на карту Новосибирские острова: Большой и Малый Ляховские, Котельный, Фаддеевский и Новая Сибирь, а также предпринять поиски земель, якобы виденных промышленниками Санниковым и Бельковым к северо-западу от острова Котельного и к северо-востоку от острова Фаддеевского. Летом же, по воз¬вращении на материк, построить байдару и описать с нее устье Яны и побережье Северного Ледовитого океана вблизи реки Лены… Всю эту работу надо было провести весной до наступления летней распутицы.
На случай, если не удастся закончить работы в один год, разрешалось продолжить их в 1822 году.
Не менее сложные задачи стояли и перед Врангелем, которому предлагалось «идти для описи берегов от реки Колымы к востоку до Шелагского мыса и от оного на север, к открытию обитаемой земли, находящейся, по указанию чукчей, в недальнем расстоянии».
Иркутск встретил путешественников цветущими садами. Несколько дней Анжу приходил в себя после более чем пяти тысяч верст пути. Местные власти приняли путешественников со всей сибирской радушностью. Узнав, что оба лейтенанта холостяки, взволновались местные мамаши, вступив в конкуренцию по организации званых обедов и балов. Но лейтенанты думали совсем об ином – их ждали ледяные просторы студеных морей.
27 июня обе экспедиции прибыли в село Качуг, расположенное в двухстах сорока верстах от Иркутска. А на следующий день путешественники уже начали сплавляться вниз по Лене на палубном плоскодонном судне, именуемом местными павозком…
Думаю, что красота и величие Лены оставили след в душах молодых флотских офицеров – поросшие вековыми лесами гористые берега, величавые гранитные столбы, поражающие обилием трав луга и засеянные поля, села и деревни, охотничьи зимовья. В какой-то момент берега Лены сближались почти вплотную, образуя грандиозные гранитные ворота, но только для того, чтобы сразу за ними река разлилась во всю необъятную ширь. Чем дальше на север, тем дремучей становились леса, тем меньше селений на берегах.
Вот наконец и городок Киренск, больше похожий на забытую богом деревню. Жители живут здесь охотой да рыбалкой, на домашних огородах разводят картофель, репу, капусту, а кое-кто даже непривычные для этих мест огурцы. Проплыв две с половиной сотни верст, Анжу с Врангелем увидели овеянные легендами знаменитые ленские «щеки» – отвесные скалы, поднимающиеся более чем на полторы сотни метров над водной гладью реки – место опасное и гибельное. Но члены экспедиции были ребятами молодыми и азартными. Они дружно кричали «ура», палили из ружей, и эхо, дробясь о скалы, многократно им отвечало. «Щеки» проскочили благополучно.
Лишь под самым Якутском сели на мель. Сняться-то снялись, но сутки потеряли. В Якутске моряков встречали столь же радушно, как и в Иркутске. Якутск удивил деревянной крепостью-острогом, построенной казаками более двух веков назад. Местный начальник Николай Иванович Мягков, человек вполне образованный, разместил Анжу и Врангеля с сотоварищами в своем доме, рассказал все, что знал о севере Сибири, помог словом и делом в снаряжении экспедиции, обещая свое содействие и в будущем.
В Якутске купили ездовых собак. Собаки для езды на нартах особые. Их воспитывают с первого дня рождения. Все езжалые собаки кастрированы. В груженые нарты (низкие длинные сани) запрягается обычно от восьми до десяти собак. Сохраняя первый бешеный порыв и доведя его до бойкой рыси, собаки бегут скоро и долго без устали. Больше всего стоит опытный вожак, от которого зависит очень многое.
В начале августа Анжу простился с Врангелем, покинул Якутск, продолжив плавание вниз по Лене к берегам Ледовитого океана.
Непроходимые кедровые леса по берегам вскоре сменились чахлыми кривыми деревцами, но затем исчезли и они. Теперь Лена несла свои воды вдоль тундровых мхов. Небо было закрыто тучами, сквозь которые едва виднелось тусклое солнце. До зимы было еще далеко, но морозный воздух уже обжигал лица. Ночью и днем на юг тянулись стаи гусей. Одинокие пугливые олени, учуяв собак, стремительно убегали в снежную даль.

***

Наконец и Усть-Янск, расположенный у самого берега Северного Ледовитого океана в устье Лены, – три рубленые избы да две якутские юрты. Здесь обитали промышленники, добывающие мамонтову кость, да несколько якутов. За главного дряхлый старик, числившийся в лекарских учениках. Он здесь был и за правителя, и за грамотея, и за врачевателя.
Помощь старика-лекаря понадобилась почти сразу. Взятых в Якутске ездовых собак в Усть-Янске поразило поветрие, и они начали гибнуть десятками. В чем было дело, так и осталось неясным. Но по совету старика собак свезли на отдаленный остров Зимовье-Лах, где собачий мор почему-то сразу прекратился. Сам дед объяснил это лаконично:
– Сие выздоровление собачье от того, что бог зимовьельский собак любит!
Прибыв в Усть-Янск, Анжу первым делом уточнил местонахождение селения, о чем и объявил местному голове:
– Отныне вы знаете, что городок ваш лежит в широте северной 70 градусов 54 минуты и 57,5 секунды, а в долготе от Парижа восточной 134 градуса 10 минут.
– Спасибо, Петр Федырыч, теперь вот и я знать буду, а то до этого и понятия никакого не имели где обитаемся, – огладил староста сивую бороду.
Вечером, черпая ложкой горячие щи, староста делился впечатлениями с супружницей:
– Ну и болтун сей флотский. Неужто думает, что мы такие уж серые, что ни в чем не смыслим. Это ж надо сказать, что от нас до городу Парижу всего десять минут езды-то! Коли б так было, ты из сего Парижу бы и не вылезала!
– Твоя правда, батюшка! – крестилась жена. – Ох уж эти флотские, не сидится им дома на печке теплой, все во льды норовят забраться.
Начало исследований Анжу планировал начать с будущей весны, а долгую полярную зиму посвятить подготовке к ним.
Незаметно подкралась зима. Моряки познакомились с полярной ночью, когда в течение нескольких недель стояла кромешная темнота, увидели полярные сияния, изведали пургу и стужу. В избе, в которой жил Анжу, денно и нощно горела печка, но все равно было холодно и стыло.
Самое удивительное зимой на Севере это, конечно, полярное сияние. Анжу был офицером впечатлительным, поэтому мог часами любоваться меняющимися красками полярного неба. Давно известно, что никто из художников не в состоянии изобразить эту феерическую игру. Иногда загораются в небе длинные полоски, иногда пятна, иногда формы столбов и лучей самых ярких красок и оттенков. С научной точки зрения полярное сияние – это люминесценция верхних слоев атмосферы планеты вследствие их взаимодействия с заряженными частицами солнечного ветра на высоте ста километров в области магнитосферы. Местные же жители считают игру небесного света весточками живым из мира мертвых, а также искрами, которые взметнулись на небеса после взмаха лисьего хвоста.
Морозы стояли нешуточные, а потому без особой надобности на улицу старались не выходить, да и в избах сидели в шубах и валенках. Даже свою чернильницу Анжу старался держать в горячей воде, иначе чернила тут же превращались в лед.
Любопытно, что, как только пурга усилилась, собаки начинали жалобно визжать, когда ветер утихал, умолкали и собаки. На полярных зимовках на Севере, как и во всех многолюдных экспедициях, бывают дельные люди и бездельники, скучные и веселые, бодрые и унылые, здоровые и больные. Ни одна зимовка не проходит без мелких и крупных недоразумений, не всякий способен перенести спокойно долгую полярную ночь, вынужденную скученность. Все переговорили, перечитали все книги, рассказали все анекдоты, переслушали потертые пластинки, каждый о каждом давно знает всю подноготную. Люди надоедают друг дружке, изучены недостатки и достоинства каждого зимовщика, нервы напряжены до предела. Некоторые от избытка молодых сил начнут шуточную потасовку – все летит кувырком, столы, табуретки. Немудрено, что срывается иной раз обидное для товарища словечко, завязывается ссора. Недаром говорят, что полярная зимовка это целое искусство. Удачно отзимовать – это как вытащить счастливую карту.
Чтобы наладить отношения на будущее, Анжу решил нанести визит главе местного якутского рода, зимовавшего на окраине селения. Вместе со знающим язык промышленником они (предварительно предупредив о визите) подошли к родовому чуму. Входить в чум без приглашения – значит не уметь жить и быть невежей.
Основание конуса – длинные жерди, обтянутые выделанными оленьими кожами оленя. Низкая дверь на юг завешена кожей. Против двери, параллельно окружности чума, обставлены большие сани с кладью, покрытые кожами. Это походные амбары, в них хранится самое ценное имущество. Чем больше саней, тем богаче чум.
Анжу встретил старейшина рода, старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и спросил коротко:
– Ты приехал?
Анжу кивнул.
Родоначальник занял офицера разговором и долго не приглашал в чум. Анжу уже подмерз и начал перестукивать ногами, намекая. Наконец не выдержал и спросил напрямую:
– Почему домой не зовешь?
– Э! Погоди! – махнул рукой старик. – Надо принять парадно!
Вот кожа над дверью приоткрылась, и оттуда что-то прокричали.
– Пора, однако, – сказал старик.
Парадный прием состоял в том, что женщина вынесла навстречу гостю несколько горящих головешек, положила вне чума. Над этим огнем она зарезала молодого оленя, его кишкой обложили кругом двери в чум. Одновременно в дверях положили две дымящиеся головешки, на которые была пролита кровь оленя. Только тогда родоначальник пригласил Анжу в чум. Сопровождавший Анжу промышленник объяснил, что зарезанный олень – это жертва духу дружбы и согласия. Переступая же через головешки и под кишкой, входящий всякое зло оставляет вне чума.
Осмотревшись, Анжу нашел внутри жилище довольно просторным, шагов около двадцати пяти в диаметре. В центре чума огонь, на треножнике медный котел, ведер на пятнадцать. Внутри около стены устроены кожаные низкие полога – это спальни женатых членов семьи. Днем полы пологов подняты, и там вечно занятые работой хозяйки. Против двери полог родоначальника. В чуме свободно бегали собаки.
Началось угощение. Преодолевая брезгливость, Анжу все даденное ему смиренно съел, чем вызвал удовлетворение хозяина и старухи-хозяйки. Затем Анжу вручил подарок – увесистый мешок хорошего пороха и свинцовые полосы для резки пуль, что на крайнем севере стоит немалых денег.
В ответ хозяева подарили офицеру новую расшитую кухлянку – рубашку из двойного меха, одна половина мехом вверх, а другая внутрь. Сама кухлянка не длиннее колен и имеет пояс. К кухлянке полагается верхняя накидка – парка тоже из оленьей кожи, всегда внутрь шерстью, а кожа выкрашена ольхой в красный цвет. Парка не достает до пола вершка два и не подпоясывается.
Обе стороны были очень довольны и встречей, и подарками и расстались самыми лучшими друзьями.

***

Одной из задач, возложенных на Анжу, был поиск таинственной Земли Санникова – одной из самых любопытных и загадочных легенд русской Арктики.
Первое упоминание об островах, расположенных к северо-востоку от устья Лены и прямо на север от устья Яны, относится еще к 1650 году, когда из Якутска был отправлен служивый человек Юрий Селиверстов с наказом «иттить морем и на остров и кость промышлять». Но купец на острова не поехал, потому что был ограблен в устье Яны. Изменив свой план, он отправился в устье Колымы.
Видно, некоторые из островов известны были русским промышленникам давно, ведь располагаются они очень близко к материку, и в хорошую погоду можно видеть и остров Столбовой, и Большой Ляховский. Михайло Стадухин сообщал о том, что видел остров на севере. Было это в 1644 году.
В 1652 году искать остров к северу от устья Яны отправился Иван Ребров, но дошел он или нет, осталось неизвестным. Однако есть сведения о том, что в 60-х годах на островах промышлял якут Етерикан, привезший много бивней мамонта. Пятьдесят лет спустя, в самом начале XVIII века, об острове Большой Ляховской сообщил казак Яков Пермяков, плывший с Лены на Колыму мимо Святого Носа. Он достиг острова и объехал на собачьей упряжке кругом, факт этот достоверно зафиксировал казак Меркурий Вагин. С ним был и Яков Пермяков. Десять человек покинули устье Яны в мае 1712 года и по морскому льду дошли до острова, ближайшего к материку. Видели они и Малый Ляховский.
С твердым намерением на будущий год снова проехать к островам Вагин вернулся на материк. Но казаки его отряда, решив, что им предстоят лишения и беды, взбунтовались. Они убили Вагина, его сына и Пермякова. Убийц разоблачили и казнили в Якутске. Мамонтова кость (бивни) – вот чем привлекали острова к северу от Святого Носа. И весной 1770 года якутский купец Иван Ляхов решил по-настоящему разведать «месторождение». Он побывал и на Большом, и на Малом Ляховском островах, а потом попросил монопольного права на сбор мамонтовой кости и охоту на песцов. Екатерина II приняла специальный указ, разрешающий все это Ивану Ляхову. А кроме того, она постановила: два острова, им посещенные, именовать впредь Ляховскими.
А Ляхов продолжил открытия. В 1773 году он открыл остров Котельный, назвав его так, потому что на нем был оставлен медный котел. Проведя зиму на Большом Ляховском острове, Иван Ляхов в 1775 году снова идет через пролив Дмитрия Лаптева по льду. На этот раз он взял с собой землемера Хвойнова, который составил опись Большого Ляховского и сообщил, что состоит он из льда и песка.
После смерти Ляхова право промысла на Ляховских островах перешло к отцу и сыну Сыроватским – Семену и Льву. Передовщиком (предводителем артели) у них был Яков Санников. В 1800 году он побывал на острове Столбовом, где нашел кресты, поставленные русскими мореходами еще в XVII веке. В 1805 году добывавший песцов на северных берегах Новосибирских островов зверопромышленник Санников открыл еще один остров и назвал его по имени первого на острове зимовщика Фаддеева (или Фаддея). В следующие два года Сыроватские открыли еще два острова. Один из них назван был Геденштромом Новая Сибирь, другой, открытый промышленником Бельковым, Бельковским.
Зимой 1808-1810 годов он вместе с приехавшим на Новосибирские острова для проведения описи берегов М. Геденштромом, безуспешно пытаясь найти Землю Андреева, видел с северного берега острова Котельного гористую землю. Она попала на карту как Земля, виденная Санниковым.
В 1811 году Яков Санников официально сообщил об этой таинственной земле. В правдивости информации Санникова тогда никто не сомневался, так как он был весьма опытным полярным путешественником, ранее уже открывший острова Столбовой и Фаддеевский. Именно Санников высказал мнение о существовании «обширной земли» к северу от острова Котельного. По словам охотника, над морем поднимались «высокие каменные горы».
Пользуясь возможностью, Анжу подробно расспрашивал обитателей Усть-Янска о Якове Санникове, которого многие еще хорошо помнили, и о его дерзких экспедициях в сердце Арктики. Дело в том, что таинственную землю на севере Санников видел несколько раз в ходе нескольких своих экспедиций. Во время первой из них он попытался достичь неизвестной земли, проехав на нартах по льду около двадцати пяти верст. Однако затем путь ему преградила огромная полынья. Объехать ее не было никакой воз-можности, и Санникову пришлось вернуться обратно, так и не достигнув неизвестной гористой страны, которая была, с его слов, нанесена на карту географом Геденштромом.
В следующем году, путешествуя по острову Котельному, Яков Санников усмотрел еще одну землю, «каменные горы» которой виднелись на северо-западе в расстоянии около семидесяти верст. «Синеву, совершенно подобную видимой иногда над отдаленной землею» заметил в том же направлении и сопутствовавший ему Матвей Геденштром. Он отправился к ней на санях по льду, но через сутки езды повернул обратно, хотя ничто не препятствовало дальнейшему пути. Это решение Геденштром объяснил тем, что он убедился в своей ошибке. «Мнимая земля превратилась в гряду ледяных гор 15 и более сажен высотой» – записано в его дневнике. Однако, не будучи глубоко уверенным в правильности такого заключения, Геденштром предпринял еще несколько санных поездок по льдам и на своей карте изобразил приблизительное местоположение еще одной Земли Санникова. Именно эти земли и поручено было отыскать в океане и положить на карту экспедиции Петра Федоровича Анжу.
Косвенным свидетельством в пользу существования обширных земель к северу от Новосибирских островов стали многочисленные наблюдения за перелетными птицами. Полярные гуси и другие птицы весной улетали дальше на север, а осенью возвращались с потомством. Так как птицы не могли обитать в ледяной пустыне, то высказывались вполне разумные предположения, что расположенная на севере Земля Санникова относительно тепла и плодородна, и птицы летят именно туда. Однако возникал закономерный вопрос: как севернее пустынного побережья Евразии могут располагаться плодородные земли? Одной из гипотез было наличие на Земле Санникова горячих термальных вод, которые и создают на ней некий микроклимат. По словам Якова Санникова, в ходе двух своих походов он видел контуры не одной, а двух земель – одной к северо-западу от острова Котельного, другой к северо-востоку от острова Фаддеевского.
Однако одно видеть некую землю где-то на горизонте, и совсем – иное достичь ее, обследовать и нанести на карту.
А так как в реальности Земли Санникова еще никто не достиг, то подтверждение или опровержение ее существования было сопряжено со значительными трудностями. Новосибирские острова находятся возле самой границы постоянной северной ледяной шапки. И даже в теплые годы океан в районе этих островов доступен для навигации лишь два-три месяца в году – поздним летом и ранней осенью. В холодные же годы Новосибирские острова могут оставаться скованными льдами и всё лето. Гипотетическая новая земля на расстоянии нескольких сотен километров к северу от Новосибирских островов могла быть скована льдами непрерывно на протяжении десятилетий. Полярная ночь, продолжающаяся в этих широтах около четырех месяцев, исключала всякую возможность исследований с ноября по март. Именно поэтому начало экспедиции на поиски Земли Санникова следовало начинать только в марте, не раньше, но и не позднее.
Первая зимовка прошла успешно и без потерь, путешественники весело отпраздновали Новый год и к весне подготовили все необходимое для предстоящих работ: запасы провианта, корм для собак, нарты и оленей для поездки по тундре к дельте Лены.

***

По плану экспедиция должна была начать описание побережья от Святого Носа, расположенного на материке напротив Большого Ляховского острова. Но план пришлось изменить, потому что в этой местности свирепствовала собачья чума. Большинство собак экспедиции погибли, а оставшиеся совсем обессилели. Описание берегов начали с островка Зимовье-Лах, лежащего в устье Лены, где признаков чумы не было.
В начале зимы на Зимовье-Лах были доставлены собаки. К весне 1821 года их хорошо откормили. 16 марта в 10 часов утра отряд на собачьих упряжках двинулся в путь к острову Столбовому.
Ехали на оленях и собаках, запряженных в нарты. Впереди сам Анжу с сотоварищами, вслед за ними обоз с припасами. Править нартами дело непростое, посему на первых порах те нередко опрокидывались, и олени убе-гали от незадачливых ездоков. За ними потом подолгу гонялись.
4 марта Анжу со спутниками достиг наконец губы Буорхая, поблизости от которой находились увезенные на остров Зимовье-Лах собаки. Едва добрались, началась метель, бушевавшая четверо суток. Все это время Анжу был в тревоге за судьбу обоза с запасами экспедиции, который шел позади.
К счастью, почти все обошлось благополучно. Лишь застудился в пути штурман Ильин, и его пришлось отправить обратно в Усть-Янск к деду-подлекарю.
Спустя неделю экспедиция направилась на север. Всего 34 нарты, в каждую из которых запрягли по дюжине собак.
Рукава Лены вскоре потерялись, влившись в скованный льдом океан. По этому льду предстояло идти сотни километров. Несмотря на начало весны, здесь на крайнем севере о ее приходе еще ничего не напоминало. Мороз стоял таков, что ртуть замерзала в астрономических приборах, и ее резали ножом будто масло. Несмотря на все это, наблюдения производились регулярно, причем с точностью, которой будут восхищаться и последующие поколения полярников.
Из устья Лены Анжу повернул на северо-восток к острову Столбовому. До острова добирались трое суток без всяких остановок. Морозы между тем перевалили за тридцать градусов, вдобавок к этому непрерывно дул ледяной ветер. А вокруг бесконечная снежная равнина да низкое серое небо.
Наконец вдалеке показались долгожданные каменные скалы острова Столбового.
Остров назвали так за утесистые графитовые берега. Ехали по гладкому, недавно образовавшемуся льду. Снега почти не было. Погода стояла ясная и тихая.
Еще через несколько часов Анжу уже различил в зрительную трубу деревянные кресты, поставленные казаками и служилыми людьми, искавшими новые земли на утлых кочах.
На берегу Столбового Анжу приказал поставить палатку. Сшитая из оленьих кож, от мороза она защищала неособо, но отдохнуть в ней все же было можно. Днем Анжу с товарищами ехали вперед, а на ночь ставили палатку и переводили дух. На второй день столкнулись нос к носу с белым медведем, которого застрелили из ружья. Это позволило пополнить запасы мяса для людей и собак.
Сделав необходимые измерения, Анжу повел отряд дальше, к острову Котельному. Достигнув южного берега острова Котельного, Анжу разделил своих людей на две партии. Одну он возглавляет сам, вторую штурманский помощник Илья Бережных. На себя же Анжу взял часть работ по описи острова Котельного и поиски земли, виденной издали промышленником Санниковым. Бережных он поручил заниматься описными работами на Новосибирских островах.
Подвигаясь на север, путешественники производили опись западного берега острова Котельного.
По-прежнему держались крепкие морозы. Иногда при температуре около 30° дул шквалистый ветер. Даже шерстяные чулки в унтах покрывались льдом и примерзали к голому телу, тогда ноги терли до красноты водкой. Не спасала от холода и палатка. Людям приходилось выскакивать из нее и бегать вокруг, чтобы хоть как-то согреться. К счастью, обошлось без серьезных обморожений.
Впрочем, иногда случались и маленькие радости. Во время сильных метелей палатку почти доверху заносило снегом. Тогда сугробы защищали путешественников от холода, и они проводили некоторое время в относительном тепле.
Невероятно трудно было работать с приборами. Стоило только прикоснуться обнаженной рукой или лицом к секстану, как кожа мгновенно примерзала к металлу. От холода останавливались хронометры. Чтобы не допустить порчи инструментов, путешественники носили их днем на себе под верхним платьем, грея теплом собственных тел, а ночью, заворачивая в оленьи шкуры, складывали в отдельный ящик.
Особая забота была о собаках, без которых экспедиция обречена на провал, а люди на неминуемую смерть. Чтобы хоть как-то уберечь животных от мороза, на лапы им надевали самодельные чулки из шкур. От этого бег собак значительно уменьшился. Но рисковать собаками было безрассудно. Так как по большей части маршрут экспедиции проходил вдоль береговой линии Новосибирских островов, то путешественники не испытывали особого недостатка в дровах. Среди торосов то там, то здесь громоздились кучи выкинутого морем леса. После каждого дневного перехода разбивали палатку, имевшую небольшое отверстие для выхода дыма. Внутри на железном листе разводили огонь из плавника, который собирали на берегу островов и потом везли с собой. Иззябшие моряки и их проводники садились в тесный кружок вокруг костра и, кашляя от едкого дыма, кипятили чай. Одновременно над дымом сушили одежду. Горячий чай был единственной их отрадой в экспедиции. По воспоминаниям Анжу, чтобы согреться, выпивали по 10-12 кружек, после чего варили в котле мясо или рыбу. Затем укладывались спать на медвежьих шкурах, укрывшись ими же, не снимая меховой одежды и предварительно переменив сапоги. Утром снова разводили костер, умывались снегом и, позавтракав остатками супа из общего котла, отправлялись в дальнейший путь на север вдоль берегов острова. Изо дня в день продвигался отряд Анжу по снежной равнине.
Отметим, что ни в бумагах Анжу, ни в записках его спутников доктора Фигурина и штурмана Ильи Бережных нет ни одной жалобы, ни тени уныния. Все трудности отодвинуты на последнее место. И пишут они исключительно о научных наблюдениях.
5 апреля 1821 года Анжу, достигнув 75°36′ северной широты и прекратив опись острова Котельного, решил отправиться на поиски земли, виденной Санниковым десять лет назад.
Теперь путь экспедиции лежал на северо-запад по льду океана и был куда более труден, чем дорога вдоль берегов острова. К морозам, ветрам и метелям присоединились торосы, трещины и полыньи. Хаотические нагромождения мощных глыб льда встречались практически на каждой версте. Из воспоминаний Фердинанда Врангеля, который в те же дни искал к востоку от Новосибирских островов не менее загадочную Землю Андреева: «Часто принуждены были мы карабкаться на крутые, в 90 футов вышиной ледяные горы и с такой вышины спускаться по крутизне, находясь каждую минуту в опасности переломать сани, задавить собак или низвергнуться вместе с ними в ледяную пропасть. Иногда должны мы были пробираться по большим пространствам, проваливаясь по пояс в рыхлый наносный снег. Иногда встречали мы между торосами непокрытые снегом места, усеянные острыми кристаллами морской соли, отдиравшими лед с полозьев нарт и до того затруднявшими езду, что мы должны были сами запрягаться и вместе с собаками с величайшими усилиями тянуть сани, чтобы не остаться на дороге. Веками нагроможденные, никогда не растаивающие ледяные горы, необозри-мое, вечным льдом скованное море, все освещенное слабыми, скользящими лучами едва поднимавшегося над горизонтом полярного солнца, совершенное отсутствие всего живущего и ничем непрерываемая могильная тишина – представляли нам картину как будто мертвой природы, которой описать невозможно. Казалось, мы достигли пределов живого творения».
Уже едва отойдя от острова Котельного, путешественники были вынуждены использовать пешни (ломы с деревянной ручкой для ломки люда), чтобы проложить путь через торосы. Затем начали то и дело ломаться нарты, рваться упряжки, после чего разбегались собаки, которых проводникам приходилось долго ловить.
Спустя два дня пути с вершины очередного тороса на горизонте путешественники увидели контуры неведомого острова. Радости Анжу не было предела. Казалось, еще несколько часов пути и экспедиция вступит на таинственную Землю Санникова. Чем дальше на северо-запад продвигалась экспедиция, тем яснее вырисовывались контуры неведомой суши. Вскоре можно было различить уже не только горы, но даже отдельные скалы. Никто не сомневался, что на их долю выпало выдающееся открытие, и все участники похода дружно поздравляли друг друга с успехом. Однако прошел еще час, затем другой. Солнце сместилось по горизонту и вместе с изменением освещения остров неожиданно начал увеличиваться и, размываясь, расползаться в разные стороны. Прошло еще немного времени, и неведомая земля просто растаяла в воздухе. Впереди снова ничего не было видно, кроме ледяных торосов. Путешественники оказались жертвой полярного миража.
7 апреля 1821 года Анжу достиг 76°36′ северной широты. Дальше двигаться по океанскому льду было опасно, так как впереди виднелось облако тумана, державшееся, скорее всего, над открытой водой. Надеясь на чудо, Анжу еще долго вглядывался в туманную вдаль. Но вот туман разнесло ветром, «горизонт очистился, но предполагаемой земли не было видно». Было очевидно, что исследователи подошли к краю припайного льда на границе с Великой Сибирской полыньей.
– Семьдесят шесть градусов и тридцать шесть минут северной широты, – констатировал Анжу, определив местоположение группы. – Это значит, что от Котельникова мы удалились без малого на сорок четыре версты.
После этого пробили лед и взяли пробы донного грунта. Оказалось, что на дне «жидкий ил», глубина же моря составляла 34 метра. Ничто не указывало на близость суши.
– Из сего я делаю один-единственный вывод – в ближайших от нас северных пределах никакой Земли Санникова не существует.
 Так что же тогда видел сей промышленник? – поинтересовались его сотоварищи.
– А видел он, по-видимому, то же самое, что видели и мы – «туман, похожий на землю».
После этого, произведя замеры температуры воздуха и давления, отряд повернул назад. Обратный путь был менее труден, так как шли по своим же следам, а потому уже через день Анжу и его спутники ступили на твердую землю. Расслабляться, впрочем, было некогда. Описав северный и часть во-сточного берегов острова Котельного, они переправились на собачьих упряжках на Фаддеевский остров.
Исследования велись, несмотря на то что температура падала до 30 градусов Реомюра (минус сорок по Цельсию). При столь низкой температуре теодолитная ртуть замерзала. Тогда ее приходилось разогревать в специально устроенной кожаной палатке. Затем быстро, пока она не остыла, выливали ртуть в искусственный горизонт и как можно скорее брали высоту звезды, пока поверхность ртути не начала тускнеть от охлаждения.
Все без исключения участники экспедиции страдали от снежной болезни, когда от нестерпимой белизны снега начинается слепота. От слепоты мастерили самодельные очки из оленьего рога, вместо стекол натягивая черный флер. Видно было, разумеется, плохо, но править нартами все же было можно.
12 апреля Петр Федорович встретился с отрядом Ильи Бережных.
– Произвели опись части берегов островов Фаддеевского и Котельного, – доложился штурманский помощник.
– Не наблюдали ли на горизонте Земли Санникова? – поинтересовался Анжу.
– Как только позволяла погода, наблюдал за горизонтом, стараясь различить признаки земли на северо-востоке от острова Фаддеевского, но ничего так и не обнаружили. А вы?
– Мы тоже, – мрачно заметил Анжу.

***

После непродолжительного отдыха экспедиция в полном составе снова двинулась на север, чтобы снова попытаться разыскать неизвестную землю. Однако, пройдя каких-то двенадцать верст, моряки встретили тонкий, недавно образовавшийся лед. Оставив нарты, Анжу пошел пешком с одним из проводников-якутов, но, убедившись вскоре, что «лед не переставал быть тонким, возвратился» к основной части своей экспедиции. Эта неудача, однако, его не смутила. Теперь он решил отправиться на остров Новая Сибирь и уже оттуда предпринять поиски Земли Санникова. Перейдя по льду пролив Благовещенский, Анжу и его спутники вышли к мысу Высокому. Но и здесь их ждала неудача. Неподвижный припаянный к берегу лед держался лишь на небольшом расстоянии, дальше же виднелось открытое море с ледяными полями.
Чтобы не тратить времени даром, приступили к описи берегов Новой Сибири. Отличительная черта острова Новая Сибирь – многочисленные реки и озера. А вот растительность скудная – низкорослые травы, лишайник и мхи. По песчаным отмелям валялись толстые моржи, иногда забредали и белые медведи. В остальном ветер и стужа.
Добравшись до мыса Рябого, что на северо-восточной стороне острова, и видя, что море в этом районе еще покрыто сплошным льдом, Анжу предпринял еще одну отчаянную попытку разыскать Землю Санникова.
Снова двинулись на север в открытое море. Этот переход был особенно трудным. Уставшие собаки уже едва тащили нарты. Всюду трещали льды с гулом, напоминавшим пушечную пальбу. Затем кончились дрова, и, чтобы согреть чай, жгли жерди для палатки. Лед колебался под ногами и каждую минуту мог расколоться на мелкие куски.
Когда же к северо-востоку от Новой Сибири было пройдено двадцать пять верст, начал колебаться под ногами лед. Стало очевидно, что дальше идти уже нельзя.
– Поворачиваем на обратный курс, – махнул рукой Анжу после нелегких раздумий. – Далее уже только погибель.
«Близость талого моря,  писал он,  усталость собак, малое количество оставшегося у нас корма, позднее время для езды на собаках и препятствие от впереди стоящих густых торосов  всё сие заставило пуститься с сего места через Новую Сибирь в Усть-Янск».
Производя на обратном пути опись части берегов Новой Сибири, путешественники направились по льду к берегам Азии.
«Во время сего пути,  писал Анжу,  часть собак была в такой усталости, что принуждены были их возить на нартах».
Так и шли, таща на себе нары с обессилевшими собаками…
8 мая экспедиция прибыла в полном составе в Усть-Янск.
Много лет спустя, вспоминая этот тяжелейший поход, Анжу говорил:
– Самое удивительное, что за все время наших ледовых мытарств мы не потеряли ни одного человека.
После непродолжительного отдыха Петр Федорович начал готовиться к новым работам. Инструкцией Адмиралтейского департамента ему предписывалось этим же летом произвести опись побережья Северного Ле-довитого океана между реками Яной и Индигиркой на байдарках. Для постройки суденышка был специально прислан из Охотска матрос-плотник. Однако, убедившись, что берега в этой части моря «отмелы», Анжу решил выполнить описные работы по сухопутью.
29 июня экспедиция снова тронулась в путь. Все имущество навьючили на четырех лошадей. Провизии захватили немного, рассчитывая охотой на гусей, уток и оленей пополнять свои запасы. Помимо штатных членов экспедиции на сей раз в ней участвовали два якута, казачий урядник и крестьянский староста.
Почти два месяца Петр Анжу, Илья Бережных и их сотоварищи шли по тундре. С погодой повезло. Все время светило солнце, а температура воздуха в отдельные дни поднималась выше 20 градусов. Это в большой степени способствовало успеху предприятия.
Анжу, Бережных и Ильин наносили на карту губы и заливы, прибрежные острова и реки, возвышенности и глинистые яры с остатками ископаемого льда. Часто на мысах и сопках попадались кресты, поставленные мореходами минувших столетий.
22 августа 1821 года Анжу довел описные работы до селения Русское, что в устье реки Индигирка. Таким образом и это задание Адмиралтейского департамента было успешно выполнено.

***

Вернувшись в Усть-Янск, Анжу отправил донесение об итогах весенних работ, где сообщил Адмиралтейскому департаменту, что не обнаружил Земли Санникова. Впрочем, он до конца все же не отрицал ее возможного существования. Анжу писал: «Может быть, что песок, отделяющий Котельный остров от Фаддеевского, простерся далеко к северу и потом, заворотясь к западу, оставил отмель, отчего море так далеко и замерзло; или, может быть, что тут и находится земля, которая по низкости своей нам не была видна».
Судя по дошедшим до нас скудным сведениям об экспедиции Анжу, первоначально в Адмиралтейском департаменте также не было единого мнения – следует прекратить или продолжать поиски загадочной земли.
– Надлежит оставить экспедицию на острове Котельном, с тем дабы она летом на байдаре или лодке вновь занялась поисками, – заявляли одни.
– О чем вы говорите, господа! Летом в сиих местах, судя по запискам прежних мореплавателей, почти беспрестанно наблюдаются туманы, а потому трудно будет что-либо различить не только вдалеке, но и вблизи. А потому о сей фата-моргане надлежит забыть и заниматься делами насущными – производить съемку береговой линии, – настаивали другие.
В конце концов после долгих дебатов Адмиралтейский департамент принял решение ограничить последующие задачи экспедиции Анжу дальнейшей описью Новосибирского архипелага. Поиски островов, виденных Санниковым, было приказано более не производить, поскольку, по мнению петербургского начальства, Санников «видел туман, похожий на землю».
Однако другого мнения был сибирский губернатор М. М. Сперанский – бывший первый сановник империи, государственный секретарь, попавший в опалу и теперь понемногу из нее выбиравшийся. Отношение у историков к Сперанскому разное. Либералы не чают в нем души, консерваторы в своих оценках более сдержанны. В целом Сперанский был умен, хитер, мечтал о государственных реформах и был верен масонским заветам.
К моменту начала экспедиции Анжу Сперанский уже год как являлся генерал-губернатором Сибири. Имея большой опыт, он поначалу весьма быстро вник в местные проблемы и сразу же начал проводить реформы управления краем. Однако быстро поостыл и теперь откровенно тяготился и должностью, и делами.
Известие о начале гидрографической экспедиции на Крайнем Севере стало для разобиженного реформатора последним увлечением в сибирских делах. При этом на Анжу и Врангеля у кумира современных либералов имелись свои далеко идущие планы. Опальному и разобиженному Сперанскому нужен был быстрый и громкий успех, и решение этой проблемы он увидел в появлении в его владениях двух лейтенантов.
Да и на самом деле, что может быть более громким, чем открытие новой земли, которую бы он, генерал-губернатор, назвав именем царствующего императора, преподнес бы ему в качестве своего дара. Это была бы мировая сенсация! Все только бы и говорили, что, пробыв всего год на сибирском губернаторстве, он не только составлял своды законов, а реально прирастил Россию, увековечив при этом на карте имя царствующего монарха.
Именно поэтому Сперанский отнесся к экспедициям Анжу и Врангеля со всем вниманием, справедливо ожидая от них конкретных результатов – открытия неведомых доселе земель. Когда же он получил первые отчеты о том, что такие земли не найдены и, скорее всего, вообще не существуют, а потому их дальнейшие поиски вообще не имеют смысла, то искренне возмутился. Как же так, он так рассчитывал на успех, он так помогал этим двум лейтенантам, а они столь бессовестно его обманули!
А потому, несмотря на распоряжение Адмиралтейского департамента о завершении поисков таинственных земель и завершении в силу этого описания Новосибирских островов, Сперанский официально, не отменяя петербургскую бумагу, велел Анжу с Врангелем продолжить поиск столь нужных ему земель в Ледовитом океане. Лейтенантам он раздраженно писал: «Несмотря на предположение, что виденная мещанином Санниковым с северной стороны Котельного острова масса не есть земля, а густой туман, весьма желательно разрешить сей предмет с точностью: в том только и мо¬гут состоять новые открытия в обозреваемой вами части Ледовитого моря, а потому и надлежит не оставлять сего предприятия без крайних и непреодолимых препятствий… Я не могу определить, каким образом, возможно, будет достигнуть сей цели, то есть следованием ли на собаках весною по льду или оставшись на лето на Котельном острове, пуститься туда в удобное время на байдаре…»
Экспедиция Анжу, как и экспедиция Врангеля, находилась в подчинении Сперанскому с точки зрения снабжения. И поэтому оба были многим ему обязаны. Местные власти имели строгое предписание Сперанского всячески содействовать морякам, и те действительно не имели недостатка ни в провизии, ни в транспортных средствах, ни в запасах корма для собак. Друзья оказались в весьма щекотливой ситуации. С одной стороны, они не могли ослушаться приказа из столицы, с другой же – не могли проигнорировать и письмо сибирского начальника, от милости которого во многом зависели.
Трудно сказать, как повернуло бы дело дальше, но еще в начале 1821 года Сперанский убыл в Петербург в надежде на новое, более высокое назначение и обратно уже не вернулся. Как бы то ни было, но его отъезд из Сибири, а затем и снятие с генерал-губернаторской должности развязало руки нашим героям. Впрочем, они решили все же попытать счастья в поисках загадочных земель еще раз.
Осень и зиму с 1821 на 1822 год Петр Анжу употребил на подготовку к предстоящим работам. Моряки хорошо перенесли полярную ночь и вторую зимовку в Арктике. Все были вполне здоровы и достаточно жизнерадостны. С наступлением светлого времени Анжу поручил штурманскому помощнику Ильину произвести опись побережья Северного Ледовитого океана между реками Яной и Оленёк. Основная же часть экспедиции все же снова отправлялась на Новосибирские острова и дальше к северу от них на поиски новых земель.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ВО ЛЬДАХ

28 февраля Анжу, Бережных и Фигурин покинули Усть-Янск. На этот раз подготовлена экспедиция была гораздо лучше, чем ранее. Теперь у Анжу было 156 собак, запряженных в 12 нарт. Запасы продовольствия и корма были взяты на два месяца.
Снова начались переходы по льду, преодоление бесконечных торосов и трещин. 10 марта путешественники достигли острова Большого (Ближнего) Ляховского, а затем, разделившись на две группы, приступили к описи его берегов. Несколько дней ушло на составление планов бухты, заливы, мысов, возвышенности и астрономическое определение их местоположения. По пути моряки посещали зимовья промышленников, охотившихся в этих местах на песца и собиравших бивни мамонтов. Затем оба отряда перебрались на Малый Ляховский остров и тщательно исследовали его.
17 марта Анжу отправил Илью Бережных обратно в Усть-Янск, поручив ему по пути произвести опись Быковской протоки и устья реки Лены. Сам же Петр Федорович в сопровождении нескольких моряков и якутов двинулся к острову Фаддеевскому. По пути он пересек низменную песчаную равнину, где заметил возвышавшийся островок. Это была центральная часть нынешней так называемой Земли Бунге, которую Анжу очень близко к действительности нанес пунктиром на карту…
Находясь вблизи мыса Бережных на острове Фаддеевском, Анжу заметил к северо-западу некую «синеву, совершенно подобную виденной отдаленной земле; туда же был виден и олений след». Земля Санникова снова явила свой мираж.
И моряки, и сопровождавшие их якуты обрадовались. Только и разговоров было, что через несколько дней им наконец-то удастся ступить на загадочную землю…
Однако уже спускались сумерки и ехать в темноте по льду было слишком рискованно. Решили ждать утра. Утром, выйдя из палатки, Анжу убедился, что синева держится на прежнем месте. Вскоре собачьи упряжки уже понеслись на север, придерживаясь цепочки оленьих следов. Все складывалось пока как нельзя лучше. Лед был гладкий, без торосов и застругов. Ни вынужденных остановок, ни задержек. Заманчивая синева быстро приближалась. Вот уже обозначились ее контуры, напоминавшие собою очертания острова. Собаки дружно тянули вперед. Вот уже и пятнадцать верст остались позади. Сделали остановку. Анжу поднялся на вершину старого тороса и на месте таинственной синевы, к своему разочарованию, ясно различил в подзорную трубу огромное нагромождение льдов. Одновременно исчезли и оленьи следы. Олени, скорее всего, полакомившись рассолом морской воды из ближайшей трещины, ушли назад к острову Фаддеевскому. Проехав для верности еще несколько верст, Анжу вынужден был окончательно признать, что опять ошибся и никакой земли не нашел.
Чтобы хоть как-то оправдать свой бросок по льдам на север, он измерил глубину моря, оказавшуюся равной двадцать одному метру, взял пробу грунта и повернул на запад. Вскоре Анжу снова увидел остров. Но он находился не в северном направлении, где ему надлежало быть, по утверждениям Санникова, а к западу. Чем ближе становился остров, тем очевидней было, что это уже не мираж. Спустя некоторое время путешественники уже могли четко различить его восточный берег, метров на двадцать возвышающийся над ледяной равниной. Не прошло и часа, как Анжу со своими спутниками вступил на землю, еще не нанесенную ни на одну карту. Открытие стало заслуженной наградой за все перенесенные невзгоды и разочарования.
На берегах, исхоженных белыми медведями, испещренных следами куропаток, валялись груды плавника. Последнее было как нельзя кстати, и вскоре на берегу уже запылал огромный костер. В честь открытия путешественники выпили по полстакана рома и, согревшись чаем, приступили к описи открытой ими суши, которой было присвоено имя врача экспедиции – натуралиста Алексея Евдокимовича Фигурина. Затем, не теряя времени, приступили к изучению и определению координат новооткрытой земли.
Открытый островок имел вид трапеции. Длина его по самой большой, северной, стороне составляла не более четырех верст.
Едва закончили обследование острова, поднялась метель и резко похолодало до минус двадцати. Пришлось укрыться в палатке, которая не слишком защищала. Снег проникал внутрь через дымовое отверстие, через полог, которым служила оленья шкура, через швы и щели между льдом и палаткой. Костер не столько горел, сколько чадил. Ветер задувал дым назад в палатку. Саднило глаза. Закоченели ноги и руки. Утешением был только горячий чай. Но не проходило и получаса, как холод снова проникал под меховые малицы.
Наконец в ночь на 25 марта пурга несколько стихла, и путешественники увидели звезды и луну.
А время не ждало, и снова собачьи упряжки помчались на северо-запад, на поиски острова Санникова. Несколько дней Анжу с товарищами продвигались по припайному льду. Наконец, достигнув его северного края, они повернули на запад. С высоты торосов, справа, виднелось бескрайнее море, под ногами был тонкий прогибающийся лед, покрытый рассолом. Езда по такому льду очень тяжела для собак. Рассол съедает лед на полозьях нарт, которые обычно обливают водой перед поездкой, чтобы они лучше скользили. Собаки по этой причине быстро выбиваются из сил. Чтобы хоть как-то помочь четвероногим, моряки и каюры-якуты вынуждены были идти рядом с нартами.
Ночью со всех сторон слышался громовой треск разламывающихся ледяных полей. Чем дальше, тем больше начинал колебаться лед, все чаще начали попадаться трещины, а то и полыньи.
– Похоже, что мы уже в полутора верстах до ада, – мрачно резюмировал Анжу.
– Это не край земли, а край света, наискосок через улицу от самого черта, – в тон ему добавил доктор Фигурин.
Положение становилось весьма опасным. В любую минуту ветер мог взломать покрытый сетью трещин лед. Как тщательно ни осматривал Анжу горизонт на севере и северо-западе, ни малейших признаков близкой земли так и не усмотрел. Дальнейшие же поиски у границы припайного льда были весьма рискованными, и Петр Федорович с горечью повернул к острову Котельному.
В конце марта экспедиция перебралась на остров Фаддеевский и занялась обследованием западного и южного берегов, которые в прошлом году не успели описать.
Несмотря на все трудности, у путешественников бывали и хорошие минуты. Из дневника Врангеля о праздновании пасхи на припайном льду Восточно-Сибирского моря, среди торосов: «расположась около огня, провели мы весь остаток дня в бездействии, в разговорах о перенесенных нами трудах и надежде на скорое возвращение. Вероятно, не было прежде примера, чтобы при таком совершенном недостатке всего, что почитается наслаждением, удовольствием, потребностью жизни, общество людей провело целый день так весело и довольно, как провели его мы…» А все «общество», кроме Врангеля, – это мичман Матюшкин (товарищ Пушкина по лицею), штурман Козьмин, доктор медицины Кибер, слесарь Иванников, матрос Нехорошков да местный купец Бережной, который за неимением священника прочел молитву у алтаря, вытесанного изо льда.
В один из дней, когда Анжу занимался астрономическими вычислениями, собаки подняли громкий лай. Выбежав из палатки, он увидел перед собой огромную белую медведицу. Пока медведица отбивалась от наседавших на нее собак, подоспели остальные. Вскоре путешественники уже жарили на костре свежую медвежатину, казавшуюся после обычных сухарей и рыбного супа настоящим деликатесом
С 4 по 8 апреля Анжу с сотоварищами трудился на острове Новая Сибирь, описывая его берега между мысами Песцовым и Рожиным. Стояли солнечные дни, а температура днем была не более минус пяти. Кое-где из-подо льда даже выглядывала глина. Когда подошли к Деревянным горам, что на южном берегу острова, оказалось, что те вообще почти свободны от снега. Хорошо были видны холмы со слоями многочисленных черных от времени стволов деревьев.
Закончив описательские работы на Новой Сибири, Анжу решил предпринять еще одну (последнюю!) поездку по льду, на этот раз для поисков второй земли Санникова, которую он некогда усмотрел на северо-востоке.
На сей раз двинулись на северо-восток. Ехать по влажному, глубокому и рыхлому снегу было трудно. Затем пошли сплошные торосы, через которые приходилось прорубаться пешнями и топорами. Среди двухметрового льда попадались полосы недавно образовавшихся ледяных полей, верный знак того, что море в этих местах недавно замерзло.
Открытая вода была где-то недалеко. Ветер приносил с ее стороны сырой туман. Трещал ломающийся лед. Появились широкие трещины. Испортилась и погода. Облака закрыли небо, и определиться с местоположением не было никакой возможности. Видимый горизонт сузился до нескольких верст. Но больше всего выматывали бесконечные торосы. Люди и собаки окончательно выбивались из сил. Начали подходить к концу продовольствие и собачий корм, а второй земли, усмотренной Санниковым, все не было видно. И Анжу повернул на юг. В конце апреля он и его соратники вступили на материковую землю, а через несколько дней судьба преподнесла ему сюрприз – он встретил Врангеля. Из дневника барона Врангеля: «4 мая приехали мы в Походск, где нас встретил друг и сослуживец лейтенант Анжу. Он прибыл сюда со своей экспедицией с Новой Сибири, чтобы через Нижне-Колымск возвратиться на Яну берегом. Неожиданное свидание в отдаленных ледяных пустынях доставило нам великую радость. Она была, однако ж, помрачена видом бедствий и недостатков, нас окружавших. Шесть тунгусских семейств, умирая с голода, оставили свои степи и, напрягая последние силы, пришли в Походск, в надежде найти здесь какую-нибудь помощь… Мы разделили весь остаток нашей провизии между несчастными и утешались мыслью, что спасли хоть немногих от голодной смерти».
Долго сидели друзья, рассказывая о пережитом, о сделанном и о еще предстоящем…
Как и Анжу, Врангель тоже предпринял несколько отчаянных попыток найти не менее загадочную, чем Земля Санникова, Землю Андреева, двигаясь по льду на север. Так же преодолевал он бесконечные торосы, терпел стужу и лишения. Так же видел миражи таинственной земли, горы и долины, которые потом начисто исчезали в полярном небе.
– Кстати, нет худа без добра, – не без гордости сообщил Врангель другу. – Во время наших поисков я слышал от чукчей о наличии большой земли к северу от мыса Якан и даже нанес на карту ее приблизительное местоположение.
– Если в будущем году случится полярничать, может, ты туда и наведаешься, – порадовался за друга Анжу.
Но «наведаться» на неизвестную землю Врангелю так и не удалось. Этот остров откроют лишь в 1867 году и назовут в память Врангеля его именем.
…А затем друзья вместе отправились в Нижне-Колымск. Поначалу Анжу намеревался оттуда добраться до своего Усть-Янска, но в разгар таяния снега это оказалось невозможно. Поэтому Анжу остался в Нижне-Колымске у друга в ожидании установления летнего пути. Как только установился путь, село опустело. Все жители отправились на промыслы. По воспоминаниям Врангеля, в селе остался лишь казак-инвалид да старуха-мещанка, встретившая путешественников великолепным угощением, которое изгладило из памяти «воспоминания о понесенных трудах и лишениях».
Вскоре на Колыме начался ледоход, и вешняя вода вышла из берегов. Морякам пришлось выбраться из уютной избы и расположиться со всеми собаками, вещами и припасами на ее плоской кровле.
– Как после кораблекрушения сидим на скале посреди океана, – шутили они промеж себя.
Врангель вспоминал: «Ожидали мы, единственные живые существа в местечке, окончания наводнения, приблизив к себе карбас и ялик, с тем чтобы в случае большой опасности спасаться на Пантелеевскую сопку, и при самой высокой воде составляющую безопасное убежище. Жители перед отъездом на летние промыслы обыкновенно выставляют все свое движимое имущество на крыши, и теперь все они были завалены ящиками, бочонками…»
Наконец вода спала, и 22 июля 1822 года, простившись с другом, Анжу выехал на лошадях из Нижне-Колымска в Усть-Янск. Вскоре туда прибыли и Илья Бережных со штурманским помощником Петром Ильиным, производившие опись побережья Ледовитого океана от Яны до реки Оленёк, обследовавшие бухту Тикси с устьем Лены. Осенью Анжу с Бережных и Ильиным продолжили опись Лены до селения Жиганск и нанесли на карту устье Индигирки.

***

Между тем Петр Анжу готовился к новому походу в Ледовитый океан. Еще по приезде в Нижне-Колымск он отправил донесение генерал-губернатору Сперанскому о результатах своих работ в 1822 году. Одновременно он писал, что отыскать Землю Санникова, пытаясь достичь ее по льду на нартах, невозможно, поскольку в двадцати – тридцати верстах от Новосибирских островов он всегда встречал разбитый лед и открытую воду. По этой причине Анжу предлагал использовать для дальнейших поисков таинственной суши шлюпку.
В это время Сперанский, уже с марта 1821 года, находился в Петербурге. Увы, там бывшего императорского фаворита вместо взлета ждала новая опала. Сперанскому было уже не до Сибири и уж совсем не до какого-то Анжу.
Опальный генерал-губернатор нашел такое предложение рискованным. Будучи человеком неглупым, из писем Анжу и Врангеля он уже понял, что таинственных островов может вообще не быть, зато гибель полярной экспедиции его собственное положение в глазах императора только ухудшит. А потому, встретившись с морским министром де Траверсе, он заявил:
– Достопочтенный Иван Иванович, меня ваши лейтенанты донимают своими полярными прожектами. Как сибирский генерал-губернатор, заявляю вам, что в наличие северных островов, которые они вот уже два года бесплодно ищут, я более не верю. А потому пусть они лучше занимаются картографированием побережья, чем ездят на собаках по морю.
– Почему бы и нет! – философский ответил де Траверсе, который вообще считал, что русскому флоту далее Финского залива плавать не следует.
Итогом этого разговора стало распоряжение Адмиралтейского департамента ограничить задачи отряду Анжу на 1823 год описью острова Бельковского и осмотром прилегающего к нему района моря, а поисков новых земель к северу от островов Котельного и Фаддеевского больше не производить.
10 февраля 1823 года Анжу в сопровождении доктора Фигурина на четырех нартах направился из Усть-Янска к Быковскому мысу, что в устье Лены, где был уже заготовлен корм для собак (на Яне в том году рыба ловилась очень плохо). Захватив с собой около двух тысяч голов вяленых и сырых муксунов и стерлядей и десять пудов дров, отряд вышел на морской лед и направился на север. Встретив в ста верстах от берега свежую трещину во льду, измерили глубину, оказавшуюся равной пяти метрам. То по гладкому льду, то через гряды торосов экспедиция продвинулась еще около сорока верст. Дальше лед был очень тонкий, и путешественники повернули на восток. На этом пути попадались многочисленные следы белых медведей, лежавших у границы льда в надежде на появление нерп. Поодаль держались песцы, ждавшие остатков от медвежьих пиршеств.
Вскоре на горизонте ясно обозначились острова Васильевский и Семеновский, незадолго перед тем открытые якутом Максимом Ляховым, но еще не нанесенные на карту. В течение 2-4 марта Анжу занимался их описью. Ныне этих островов, некогда образованных ископаемым льдом и прикрытых сверху слоем почвы, уже нет. Вместо них остались только мелководные банки да старые карты Анжу…
Геологические наблюдения в отряде Анжу вел и хирург Алексей Фигурин. Его описания севера весьма поэтичны: «Достопримечательнейшие по ископаемому царству суть берега рек Оленёка и Лены. Сии последние, изобилуя минералами, отличны еще особенным и удивления достойным расположением слоев песчаного камня, от твердейшего до сыпучего. Здесь представляются развалины величественного замка; там разновидные нависшие громады ежечасно угрожают падением; далее усматриваются пещеры, украшенные блеском бронзы…»
От Васильевского и Семеновского островов Анжу снова направился на север по морскому льду, тщательно осматривая окрестности. Но никаких признаков земли обнаружено не было. Подойдя к границе неподвижных при-пайных льдов, экспедиция повернула на юг к острову Бельковского. 13 марта путешественники переночевали под защитой его утесистых берегов, а затем занялись их исследованием. Три года жизни в Арктике не прошли для лейтенанта даром. На пути к острову Бельковского его прихватил острый приступ ревматизма, дало о себе знать и сердце. Сжимая зубы от боли, лейтенант брел и брел за нартами.
Наконец полностью положен на карту остров Бельковского и обследован район моря к западу от Новосибирского архипелага. Только теперь Анжу с чистой совестью направился в становище Дурнова, что на острове Котельном. Сюда якутские промышленники должны были завезти корм для собак. Однако обоз с рыбой почему-то не прибыл. «И это, – записал Анжу, – привело нас в весьма неприятное положение, ибо мы должны были скормить сегодня собакам последние крохи, так что на завтра ничего не осталось».
На следующий день лейтенант с товарищами продолжил путь на юг. Обоза якутов все не было видно. Положение с каждым часом становилось серьезным. Истощенные собаки быстро теряли силы. И им, и людям теперь реально грозила голодная смерть. Так минул еще день пути, потом еще и еще. Было очевидно, что едва тащившие пустые нарты собаки уже на последнем издыхании, радом с нартами шли, шатаясь от голода, измотанные люди. Все понимали, что развязка уже близка, когда шедший впереди Анжу заметил какое-то темное пятно среди белой равнины.
– Это обоз! – радостно закричал он, оборачиваясь к товарищам.
Те приободрились. Однако время шло, а темное пятно все не приближалось.
– Это становище Егорова, – мрачно констатировал доктор Фигурин.
Радость мгновенно сменилась на уныние. В становище промышленников изможденные люди могла найти максимум десяток фунтов муки да несколько рыбин. А это, увы, положение дел не меняло.
Собаки, почувствовав близость жилья, приободрились и пошли веселее. Чтобы не отстать от них, Анжу присел на нарты. Неожиданно издалека донесся звук, похожий на лай, потом раздался выстрел. Лейтенант лихорадочно вскинул к глазам зрительную трубу. И к несказанной своей радости, увидел у избы машущих руками людей. То были якуты из обоза, везшего продовольствие. Встреча с ними была самая трогательная. Как выяснилось, обоз был задержан на неделю вьюгой на острове Столбовом.
После непродолжительного отдыха Анжу и его спутники направились к берегам материка. Через десять дней они были в теперь таком родном для них Усть-Янске.
На этом деятельность экспедиции была закончена. На душе моряков было и радостно, и грустно. Радостно от того, что все лишения и трудности уже остались позади. Грустно же потому, что больше они уже никогда не увидят мрачной красоты Арктики и навсегда попрощались с мечтой открыть неизвестные земли.
Впрочем, отчеты задержали Петра Федоровича в Усть-Янске до самой осени. Только когда установился зимний путь, он выехал на лошадях в Якутск, где занялся приведением в порядок финансовые дела экспедиции. Вскоре там же появился и Врангель. Около месяца оба пробыли в Якутске, подбивая счета и бумаги.
– Мне думается, что моя Земля Санниковская, как и твоя Земля Андреевская, в том числе и большая часть островов Новосибирских, сложены были не из скал, а из древнего льда, поверх которого нанесена земля, – говорил Анжу другу о неудачном поиске легендарных островов. – Со временем лёд растаял, и обе наши «земли» исчезли подобно легендарной Атлантиде, растаяв посреди океана.
Тот в знак согласия кивал головой.
Потом друзья посетили турусинские горячие ключи и, немного подлечив свои ревматизмы, отправились наконец в неблизкий Петербург.
Долгой дорогой друзья рассуждали о природе северных сияний и соответствии ледяных полыней морским течениям, об отступании моря от берегов и точности своих астрономических расчетов. Да мало ли было тем у двух полярных путешественников, вырвавшихся из ледяных объятий Арктики.

***

В середине августа 1824 года Анжу с Врангелем появились в столице, проведя таким образом в снегах более четырех лет.
Сняв на двоих квартиру (дело привычное!), друзья дружно уселись за написание отчетов. А писать было о чем! Благодаря трудам Петра Анжу, Ильи Автономовича Бережных, Петра Ильина, Алексея Фигурина, матроса Игнашева и слесаря Воронкова, а также безвестных якутов на карту России было достоверно положено северное побережье Евразии от реки Оленёк до реки Индигирки, обследована река Лена на значительном протяжении, произведена опиравшаяся на многочисленные астрономические пункты опись Семеновского, Васильевского, Бельковского, Котельного, Фаддеевского, Большого и Малого Ляховских островов, а также острова Новой Сибири и Земли Бунге, которая на карте Анжу показана по своим очертаниям близкой к современным и называется просто «песком». Всего отрядом Анжу было произведено определение 65 астрономических пунктов. Помимо этого моряки обследовали десятки заливов, бухт, мысов, устьев рек, мелких островов, исправили многие неточности прежних карт и предприняли изумительные по своей смелости и трудности санные поездки по льду для поисков новых земель к северу от Новосибирских островов. Во время этих поездок Анжу выяснил границу наибольшего распространения неподвижных припайных льдов и установил, что за нею находится открытая вода. Благодаря отчаянным по смелости санным походам Анжу и Врангеля было установлено, что полярный лед неровен, «всторошен» и труден для путешествий. Вместе со своими помощниками Анжу вел регулярные метеонаблюдения, которые стали бесценным сокровищем для климатологов более поздних времен. Большую ценность представляли и опубликованные доктором Фигуриным «Замечания о разных предметах естественной истории и физики», содержащие многочисленные сведения о климате, животном и растительном мире Арктики.
«Анжу и Врангель сослужили важную службу исследованию полярных стран, – скажет впоследствии выдающийся путешественник А. Э. Норденшельд, – выяснив, что море даже вблизи полюса холода не покрыто крепким и сплошным ледяным покровом даже в то время года, когда холод достигает максимума».
Что касается Врангеля, то он произвел опись побережья Сибири от реки Индигирки до мыса Шелагского, совершил несколько санных поездок по льду в поисках мифической Земли Андреева, и собрал сведения о существовании к северу от мыса Якан острова.
Астрономические наблюдения Анжу и Врангеля отличались большой точностью. Материалы их геодезических и астрономических работ были переданы на мнение академику Шуберту. Ознакомившись с оными, старик Шуберт пришел в полный восторг: «Наблюдения сих лейтенантов столь верны, сколько можно сделать оные таковыми с помощью подобных инструментов. Они не упускали ни одной предосторожности, ни одной поправки. Я сделал строгие вычисления многих наблюдений и не открыл никакой важной погрешности, почти всегда находя секунда в секунду широту и долготу».
В записке же своей он написал: «Вообще я думаю, что нельзя довольно приписать похвал и удивляться ревности, деятельности, старанию, искусству и познаниям сих двух офицеров; и тем охотнее отдадут им сию справедливость, что путешествие их есть самое трудное, и с которым, относительно трудов и опасностей, никакое путешествие сравнено быть не может».
Наведались к Анжу и профессора науки зоологической. Этих интересовали слухи, что на Новосибирских островах местные жители якобы видели большие скопления костей крупных копытных, обычно живущих в теплых краях. Не страшась прослыть плохим наблюдателем, Анжу отвечал им прямо:
– Увы, господа, но я ни от кого о множестве конских и рогатого скота голов даже не слыхал и тем более не видал. Слышал, что промышленники вроде находили несколько раз буйволовые рога да копыта. Впрочем, и это следует еще проверять.
Разочарованные профессора уходили.
В те дни в Петербурге только и разговора было о героях Арктики.
– Да что там ваши хваленые англичане Франклин и Парри, бродящие по северу Канады и ничего там не находящие. Другое дело наши русские витязи Анжу да Врангель! – хватали друг друга за грудки подвыпившие петербуржцы. – Даром что один из французов, а другой из немцев!
Вскоре по прибытии в Петербург друзья были приняты и самим Александром I, который всегда был не прочь послушать интересных людей. Выслушав рассказ путешественников о пережитых трудностях и приключениях, он неожиданно спросил:
– А бывают ли и там красные дни?
– Мы, ваше величество, провели там, быть может, самые красные дни в нашей жизни,  ответил бойкий на язык Врангель.
Император, близоруко поднеся к глазам лорнет, еще раз оглядел офицеров:
– Господа, я восхищен вами содеянным. Отдельно спасибо за интересный рассказ!
– Честь имеем! – разом вскинули головы лейтенанты и, развернувшись на каблуках, покинули императорский кабинет.
За заслуги во льдах Арктики оба лейтенанта получили капитан-лейтенантские эполеты и весьма престижный орден Владимира 4-го класса с прибавочным жалованьем.
– Но и это не все, время пребывания вашего на северах будет зачислено вдвое для получения Георгиевского креста, – объявил им Моллер, ставший к этому времени и начальником Главного морского штаба, и вице-адмиралом.
Дело в том, что в ту пору флотские офицеры имели право на получение Георгиевского креста за 18 морских кампаний. Таким образом, каждый из офицеров получил прибавление к своему морскому стажу по 9 лет. Впрочем, забегая вперед, следует сказать, что данное преимущество Анжу так и не понадобится, бело-эмалевый «Георгий» он заслужит вскоре своей личной храбростью.

***

Любопытно, что именно в это время в петербургских салонах также заговорили об… Арктике. Причиной тому стал французский утопист Шарль Фурье, выдвинувший в своей книге «Четыре движения» фантастическую теорию космогонии и геоистории. Согласно представлениям Фурье историческое развитие человеческого общества тесно связано с историей Земли и с развитием климатических условий. По Фурье, развитие общества приходит к своему концу с распространением глобальной гармонии и исчезновением всех социальных противоречий. Не в последнюю очередь такая гармония становится возможной именно благодаря изменениям в области климатических условий. И здесь Фурье развертывает уникальный сценарий вторичной космогонии. Он описывает геологическую катастрофу, ставшую следствием землетрясений и извержений вулканов, как переход из одного, неполноценного, земного возраста (детство, юношество) в другой полноценный и окончательный. Результат переворота – «новое гармоническое создание» мира. В качестве причины этих драматичных изменений и следующих за ними благоприятных климатических изменений Фурье указывает «корону света над Северным полюсом», или «корону бореалис», как он ее именует, благодаря которой полюса растают, и температура на земле повысится настолько, что в Сибири установится более мягкий климат, нежели «в цивилизованной Флоренции, в Ницце или Монплие», а в Петербурге будут расти лимоны. При этом моря и атмосфера Земли очистятся, и, в конце концов, «метели и бури» цивилизации успокоятся и их заменят мягкие, теплые ветра.
Когда Анжу с Врангелем вернулись изо льдов в столицу, им тут же услужливо предложили почитать «Четыре движения». Нетерпеливый Врангель бросил книгу на половине. Более сдержанный Анжу дочитал до конца. При этом мнения друзей разделились. Врангель считал гипотезу Фурье полной чушью. Анжу был менее категоричен:
– Понятно, что при нашей жизни и даже при жизни внуков наших внуков лимоны в Петербурге вряд ли будут расти. Но что будет с климатом спустя столетия, а тем более тысячелетия, мы не знаем. Возможно, этот фантазер не столь уж безумен в своих предположениях.
Ну а чем же закончилась история с Землей Санникова, которую искал, но, увы, так и не нашел наш герой? Фактически уже после доклада Анжу было очевидно, что обширной земли к северу от Новосибирских островов быть не может. Однако оставалась надежда, что, возможно, земля Санникова – это какой-то затерявшийся среди полярной пустыни относительно небольшой остров. Мираж таинственной северной земли не давал покоя русским ученым еще более столетия.
Мало кто знает, что именно на поиски Земли Санникова были нацелены арктические экспедиции барона Э. В. Толля, убеждённого в существовании Арктиды – северного полярного континента, побережье которого, по его мнению, и наблюдал Яков Санников. 13 августа 1886 года Толль зафиксировал в своем дневнике: «Горизонт совершенно ясный. В направлении на северо-восток ясно увидели контуры четырех столовых гор, которые на востоке соединились с низменной землей. Таким образом, сообщение Санникова подтвердилось полностью. Мы вправе, следовательно, нанести в соответствующем месте на карту пунктирную линию и написать на ней: «”Земля Санникова”… В 1893 году Толль вновь визуально фиксировал на горизонте полоску гор, которые он отождествил с Землей Санникова.
Казалось бы, теперь уж легендарная земля наконец-то найдена!
В том же году Фритьоф Нансен прошёл на своем судне «Фрам» мимо Новосибирских jстровов и достиг 79 градуса северной широты, но не нашёл никаких следов Земли Санникова. В своем двухтомном описании похода на «Фраме» Нансен записал: «(20 сентября 1893 г.) Мы находились значительно севернее того места, где, по мнению Толля, должен был лежать южный берег Земли Санникова, но примерно на той же долготе. По всей вероятности, эта земля лишь небольшой остров, и, во всяком случае, она не может заходить далеко к северу».
В 1902 году в ходе русской полярной экспедиции на шхуне «Заря», одной из целей которой был поиск Земли Санникова, погиб барон Э. В. Толль. На поиски пропавшей экспедиции, а заодно и на поиски Земли Санникова отправился будущий верховный правитель России лейтенант А. В. Колчак, но не нашел ни пропавшего без вести барона, ни легендарной земли.
Одним из активных сторонников гипотезы о существовании Земли Санникова был известный русский геолог, палеонтолог и географ академик В. А. Обручев, написавший даже в 1926 году научно-фантастический роман «Земля Санникова».
Начавшиеся в 30-х годах ХХ века активное исследование и освоение Арктики, а также авторитет академика Обручева ознаменовали новый этап в поисках таинственной земли. В 1937 году уже советский ледокол «Садко» во время своего дрейфа прошёл возле предполагаемого острова и с юга, и с востока, и с севера, но ничего, кроме океанских льдов, так и не обнаружил. Затем по просьбе энтузиаста поиска Земли Санникова академика В. А. Обручева в тот же район были посланы самолёты арктической авиации. Однако, несмотря на все усилия, и эти поиски дали отрицательный результат. Так было документально установлено, что никакой Земли Санникова в природе не существует.
Однако и здесь все обстояло не так просто. По мнению ряда исследователей, Земля Санникова, как и многие арктические острова, в том числе и большая часть Новосибирских островов, могла быть сложена не из скал, а из ископаемого льда (вечной мерзлоты), поверх которого был нанесен слой грунта. Именно эти ледяные скалы, покрытые грунтом, и видел в 1811 году зверолов Санников. С потеплением климата лед растаял, и Земля Санникова исчезла подобно некоторым другим островам, сложенным ископаемым льдом, таким^ как Меркурий, Диомида, Васильевский и Семеновский.
Впрочем, есть специалисты, уверенные, что суша в самом сердце Арктики – это не что иное, как осколок шельфа ледника, то есть некий ледяной остров, который, ведомый течением, блуждает по океану. Несколько таких айсбергов-великанов могли теоретически сесть на отмель севернее Новосибирских островов, а потом, «снявшись с якоря», просто уплыть, чтобы впоследствии бесследно исчезнуть в просторах Арктики.
А в 1973 году на экраны кинотеатров СССР вышел в свет художественный фильм по мотивам романа академика Обручева «Земля Санникова». Фильм настолько популярен и сегодня, что пересказывать его сюжет нет никакого смысла.
При этом в фильме и истории его создания мистически переплелись реалии поиска таинственной земли отрядом Анжу. «Никто не должен знать о земле онкелонов»,  говорит в фильме обитательница Земли Санникова красавица Аннуир, обращаясь к пришлым людям, в которых угадываются определенные черты самого Анжу (ученый А. Ильин в исполнении актера В. Дворжецкого) и его товарищей. По крайней мере, герои знаменитого фильма шли к таинственной земле именно так, как в реальности пробивался к ней сквозь торосы реальный Петр Анжу.
Любопытно, что вскоре после окончания съемок фильма «Земля Санникова» с Камчатки пришло сообщение: грязевая лавина почти полностью уничтожила Долину гейзеров, где проходили съемки. Место, где операторы снимали «Землю Санникова», оказалось под толстым слоем грязи и валунов. А ведь почти такая же судьбы, по мнению ряда ученых, постигла и реальную Землю Санникова.
Впрочем, сегодняшние сторонники гипотезы о реальности Земли Санникова утешились тем, что в районе предполагаемой таинственной земли они все же на самом деле обнаружили достаточно обширную подводную банку (отмель), которую и назвали банкой Санникова.
А поэтому, пересматривая в очередной раз фильм «Земля Санникова», вспомним лишний раз о тех, кто в реальности, преодолевая все немыслимые трудности, искал среди ледяного безмолвия таинственную землю.
К сожалению, история распорядилась так, что нам сегодня куда больше известны арктические деяния Фердинанда Врангеля, чем его друга Петра Анжу. Дело в том, что энергичный Врангель быстро написал и издал достаточно увлекательное двухтомное описание своего путешествия, тогда как дневники Анжу сгорели во время пожара в его доме. Лишь отрывочные записи через четверть века после экспедиции были опубликованы историком флота А. Соколовым, да и то остались в поле зрения лишь научного мира. Все это в высшей степени несправедливо.

ГЛАВА ПЯТАЯ
В СТЕПЯХ КИРГИЗИИ

Едва успел Петр Федорович Анжу отчитаться о работе экспедиции, как получил новое назначение. Его определили в отряд полковника Ф.Ф. Берга, обследовать в топографическом отношении киргизскую степь от северо-восточных берегов Каспия до западных берегов Аральского моря и выяснить, возможно ли соединение Каспийского и Аральского морей каналами. Официально затеваемое мероприятие именовалось, как Арало-Каспийская военно-ученная экспедиция.
Вызвав Анжу, ему сказали просто:
– У нас крайне мало столь опытных и знающих офицеров, как вы, а потому надлежит вам, господин капитан-лейтенант, после льдов полярных отправиться в степи киргизские.
– Но я же моряк, а в степях нет моря! – удивился Анжу.
– Зато там есть озера, и их берега надо изучать. А у кого сегодня в этом деле больше опыта, чем у вас?
На том беседа и завершилась.
В ноябре 1825 года Анжу прибыл вместе с офицерами отряда в Уральск. Там он принял под свое начало небольшой парусный катер, который был поставлен на колеса. Предполагалось, что на доставленном на Арал катере Анжу проведет обследование этого озера. Катер тащили верблюдами, дело это было тяжелое и муторное, а потому забот у Анжу хватало с головой.

***

Во главе экспедиции был поставлен полковник Генерального штаба Фридрих Вильгельм Ремберт фон Берг, в повседневной жизни именуемый Федором Федоровичем. Человеком Берг был весьма талантливым и с самой боевой биографией. Воевать начал еще добровольцем-мальчишкой и первую рану получил при Бородине, дошел до Парижа в летучих партизанских отрядах, где лихость и презрение к смерти считались обыденной нормой. Потом храбро и удачно дрался с поляками и турками. Учился в Дерптском университете, выполнял дипломатические миссии. Но настоящей любовью этого незаурядного человека были наука и путешествия. Неудивительно, что именно Берг составил первое научное военно-статистическое описание Турции, а в 1822 году возглавил весьма успешную экспедицию в Закаспийский край, причем не только для его изучения, но и для уничтожения многочисленный разбойничьих шаек в киргиз-кайсацкой степи. В результате экспедицией Берга был обследован западный берег Арала, впервые сделан ряд астрономических наблюдений и произведена маршрутная съемка западного берега для военно-топографических описаний. И вот теперь Берг снова отправлялся в степи, чтобы продолжить начатую им же работу.
Не менее интересны, чем Берг, были для Анжу и другие участники экспедиции. Прапорщик Вильгельм Ливен, к примеру, был из остзейских немцев, окончил, как и Берг, факультет военных наук Дерптского университета (был, оказывается, и такой). Как и Берг, Ливен тяготел к делам научным, а потому служил больше по топографической части, зарекомендовал себя прекрасной съемкой Петербургской губернии и тщательно исполненными картами. В 1825 году Ливен был зачислен в гвардейский Генеральный штат с одновременным откомандированием в экспедицию Берга в качестве офицера-топографа.
Весьма любопытной личностью был и врач экспедиции Эдуард Эверсман. Выпускник Казанского университета, он не ограничивался только медициной. Круг его интересов был чрезвычайно широк – ботаника, зоология, орнитология и энтомология. При этом помимо немецкого, французского и латыни он прекрасно владел персидским и татарским языками. Ко времени своего участия в экспедиции Эверсман был уже достаточно известным ученым и являлся, по существу, первым серьезным исследователем природы Волго-Уральского региона. В 1820 году по ходатайству оренбургского военного генерал-губернатора присоединился в качестве врача к русскому посольству, отправлявшемуся в Бухару, а также получил от правительства пособие для своих научных целей. Затем под видом татарского купца снова ходил при нашем посольстве в Бухару, но уже с целью попасть в Индию, впрочем, тогда это ему не удалось. Результатом этой поездки стали уникальные коллекции животных, насекомых и растений, которые были отосланы в Берлинский университет, где их описал знаменитый академик Лихтенштейн. В Оренбурге занимался частной врачебной практикой.
Я неслучайно достаточно подробно остановился на биографиях наиболее интересных спутников Петра Анжу по Арало-Каспийской военно-ученой экспедиции. Это было настоящее созвездие имен в тогдашнем научном мире! О лучших спутниках в столь трудном, но, безусловно, интересном мероприятии, каковым являлась экспедиция, трудно было и мечтать.

***

И вот Анжу очутился в безлюдной степи, занесенной снегом, на белом фоне которого вырисовывались лишь заросли камышей по берегам Каспийского моря. Камыши хоть как-то защищали людей от холодных пронизывающих ветров. Отряд сопровождали около тысячи повозок с продовольствием, стадо баранов и быков и двести верблюдов. Путешествовать по безбрежной степи верхом на лошади было значительно удобнее, чем на собачьей упряжке по ненадежному морскому льду с их высокими торосами, трещинами и полыньями. Температура воздуха держалась около 15-20 градусов мороза. Холод немало досаждал путешественникам, но он был не столь сильный, как в далекой Арктике. По крайней мере, ртуть не замерзала в инструментах при производстве астрономических наблюдений. А потому Анжу, в отличие от других участников, в этих условиях чувствовал себя достаточно сносно.
Все, и Берг, и Ливен, и Эверсман, и Анжу, были приблизительно одного возраста. При этом у каждого за плечами была уже весьма интересная и насыщенная событиями и приключениями жизнь. Каждый уже оставил свое слово в российской науке и мечтал совершить во славу Отечества что-то еще. Поэтому немудрено, что все они быстро передружились между собой. Отношения в экспедиции между офицерами вообще были на редкость добросердечными и товарищескими. Все служебные дела решались без всякой солдафонщины вечерами в командирской палатке, где офицерство собиралось «погонять чаи», царили бесконечные разговоры о былых походах и невероятных приключениях. Им было о чем поведать друг другу! Сегодня врач Эверсман посвящал слушателей в водоворот своих злоключений в далекой Бухаре, завтра Берг рассказывал о своих поездках в горной Турции, где почти ежедневно, помимо топографической съемки, приходилось сражаться с неукротимыми башибузуками. Однако наибольшей популярностью, конечно же, пользовались рассказы Анжу. Еще бы, невероятные приключения на краю земли во льдах, поиск неведанных земель, бивни неведомых мамонтов, собачьи упряжки, белые медведи и невероятные полярные сияния… Порой собеседники засиживались почти до утра, и Бергу приходилось, вступая в права начальника, отправлять сотоварищей по своим палаткам.
Достигнув Мертвого Култука на Каспии, экспедиция повернула на восток. Чем дальше она продвигалась к Аральскому морю, тем ниже падала температура. От холода особенно страдали солдаты и казаки, ночевавшие прямо на снегу. Погибли несколько человек, много было больных. Падали лошади и верблюды. В течение многих дней экспедиция шла пустынной степью. Изможденные дальними переходами люди не могли хотя бы сносно отдохнуть. Помимо этих трудностей были иные. Степь только на первый взгляд казалась безжизненной. На самом деле то там, то здесь кочевали разбойничьи шайки в надежде перехватить какой-нибудь купеческий караван. А потому не раз и не два приходилось вступать в самые настоящие бои, уничтожая и разгоняя любителей легкой наживы.
Через полтора месяца со дня выступления отряд достиг Аральского моря. Оно было покрыто льдом. Оказалось, что привезенный экспедицией за сотни верст катер не может быть употреблен для обследования побережья. Моряки во главе с Анжу, насколько позволяло время, занялись пешеходной описью ближайших берегов. Надо ли говорить, как разочарован был наш герой тем, что ему так и не довелось первым поднять Андреевский флаг над Аралом! Впрочем, лейтенант предложил Бергу, чтобы его оставили на берегу Арала с небольшим отрядом, а весной он самостоятельно спустит на воду катер и займется исследованиями. Но Берг отверг этот план как слишком рискованный. Оставить в голодной степи, полной разбойничьих шаек, несколько человек было равносильно их убийству. План Анжу был отвергнут, а его катер, доставка которого к Аралу стоила ему столько крови и пота, пущен на дрова.
Несмотря на это, Анжу сумел выяснить у местных жителей, что умеренный ветер на Арале бывает редко, зато после бурь обычно бывает сильное волнение, во время которого лавировать невозможно. Северные ветры решительно преобладают, в холодные месяцы чаще норд-ост, а летом норд-вест. Поэтому если плавание с севера на юг производится довольно легко, то в обратном направлении идти весьма затруднительно.
Кроме этого, Анжу выяснил, что из рыб на Арале нет ни одной морской, все пресноводные, а самой ценной следует считать шип, принадлежащий к семейству осетровых. Он же отметил, что в целом пока экономическое значение Арала ничтожно, ибо берега его пустынны.
Около трех месяцев экспедиция странствовала по заснеженным киргизским степям. Снова холод и ветра, снова стычки с разбойничавшими кочевниками, порой перераставшие в самые настоящие сражения. Несмотря на все это, Петр Федорович пользовался всякой возможностью, чтобы заняться любимым делом. Им было выполнено большое число астрономических наблюдений и вместе с несколькими офицерами произведена барометрическая нивелировка всего пути экспедиции. При этом ему удалось установить, что уровень Аральского моря выше Каспийского на 124 английских фута. По тем временам открытие Анжу было настоящей сенсацией для научного мира.
Всего за 76 дней экспедиции было пройдено более 1400 верст.

***

Результаты Арало-Каспийской военно-ученой экспедиции были для того времени весьма впечатляющими. Берг и его товарищи восстановили караванное сообщение с Дальним Востоком и составили военно-топографическое описание и карту земель между Каспийским и Аральским морями (плато Устюрт) и от Астрахани до Гурьева. На карты были нанесены названия урочищ, места для будущих крепостей, расстояния между становищами, характеристика дорог, караванных путей, качество подножного корма, реки, их длина, течение, глубина, ширина, переправы, берега, сенокосные луга, характеристика рыбы, болот, леса, кустарников, песков, колодцев и прочего.
Помимо этого в записках «Исторического журнала Ф. Ф. Берга» были указаны этнографические данные о зимних и летних кочевьях казахов, их родоплеменном составе, о «святых местах», развалинах, о дорогах между Кунградом и Хивой, Хивой и Ургенчем, о песках Сам и Матай, о Мангышлакских горах. Определена «из всех удобнейшая» дорога вдоль западного берега Арала в Хиву и составлено «Мнение о способе соединения Аму-Дарьи с Каспийским морем». В составлении «мнения» самое непосредственное участие принял и Анжу. Он же, как мы уже говорили выше, впервые произвел барометрическое определение высоты Аральского моря. Результатом экспедиции станет и первая (пока еще приблизительная) карта Аральского моря.
Эстафету изучения Арала из рук Анжу примет другой замечательный русский морской офицер – Алексей Иванович Бутаков, который уже создаст первую подробную карту Аральского моря. Под руководством Бутакова будет произведена общая рекогносцировка Аральского моря, промер глубин и определение широт. Будет открыт остров, названный в честь императора Николая I. В советское время его переименуют в остров Возрождения.
По возвращении из похода к Аральскому морю Анжу был награжден орденом Святой Анны 2-й степени. Вешая ему на мундир анненский крест, начальник Главного морского штаба Моллер многозначительно заметил:
– Думаю, что хватит тебе, Петр, шататься по льдам да степям. Пора уже и вспомнить о том, что ты флотский офицер.
– Я об этом, ваше превосходительство, никогда и не забывал, – последовал достаточно дерзкий ответ.
– Ну вот и славно, – хмыкнул вице-адмирал. – А потому следуй в славный город Архангельск, где принимай хозяйство на строящемся «Гангуте».
Так Анжу получил назначение старшим офицером на только что спущенный со стапелей 74-пушечный линейный корабль «Гангут». Судьба перевернула новую страницу.

***

Думается, что следует сказать несколько слов о дальнейшей судьбе товарищей Анжу по Аральской экспедиции. Что касается Ф. Ф. Берга, то он впоследствии служил дипломатом, не бросая при этом занятий по топографии. Потом дрался с турками в 1828-1829 годах, будучи генерал-квартирмейстером 2-й армии. Организовал переход русских войск через Дунай, принимал участие в осаде Силистрии и участвовал во взятии Адрианополя. При этом одновременно произвел топографическую съемку Болгарии. В 1831 году участвовал в подавлении польского мятежа, где он отличился в сражениях при Нуре и Остроленке и штурме Варшавы. Затем в чине генерала от инфантерии был назначен генерал-квартирмейстером Главного штаба, одновременно выполняя обязанности начальника Корпуса военных топографов, занимал эту должность двадцать лет. Заслуги Берга во время его управления штабом и в деле топографии и геодезии были признаны современниками и потомками. Берг являлся также членом – учредителем Географического общества и почётным его членом. В годы Крымской войны командовал войсками в Эстляндии и в Финляндии, а затем являлся наместником Царства Польского. Умер Ф. Ф. Берг в 1874 году в чине генерал-фельдмаршала российской армии.
Что касается Вильгельма Ливена, то по возвращении из экспедиции он был произведён в подпоручики и вновь занимался топографической съемкой Петербургской губернии, после чего его забрал с собой в Константинополь Ф.Ф. Берг. В русско-турецкую войну 1828-1829 годов Ливен снова состоял при Берге, участвовал в сражениях при Варне, Силистрии, Шумле, Эносе, был награжден несколькими орденами и золотой шпагой с надписью «За храбрость». По окончании войны занимался инструментальной съемкой Балканского хребта. В польскую кампанию тоже отличился, заслужив два ордена. В 1855-1861 годах являлся генерал-квартирмейстером Главного штаба и одновременно начальник Корпуса топографов. Его фамилия за особые заслуги была выбита на юбилейной медали «В память 50-летия Корпуса военных топографов». Тогда же Ливен был избран почетным членом Академии наук. Будучи генералом от инфантерии, Ливен был назначен Рижским, Лифляндским, Эстляндским и Курляндским генерал-губернатором, членом Государственного совета. Скончался в 1880 году.
Врач экспедиции Эдуард Эверсман после возвращения был определен ординарным профессором зоологии и ботаники в Казанском университете. Позднее ежегодно совершал поездки с ученой целью в Оренбургскую, Саратовскую, Астраханскую губернии для пополнения биологических коллекций университета. Эверсман одним из первых обследовал ряд регионов Российской империи – от Казанской губернии до Арала, Прикаспия и Предкавказья. В результате своих путешествий Эверсман собрал богатые видами коллекции млекопитающих, птиц, насекомых и дал подробное описание систематики, биологии, распространения различных видов животных, описал ряд новых видов. Его перу принадлежит 55 ученых сочинений и до 86 печатных работ общим объемом около двухсот печатных листов. Главными трудами стали три тома «Естественной истории Оренбургского края», изданные в 1840, 1850 и 1866 годах. После зоологических работ Эверсмана животный мир оренбургского края стал известен лучше, чем какого-либо другого района России. Кроме того, им был издан ряд работ по энтомологии средней России. Эверсман по праву считается одним из выдающихся российских систематиков живой природы. В 1851 году был произведен в действительные статские советники.
Скончался в Казани 14 апреля 1860 года. Энтомологическая коллекция Эверсмана по праву считалась самой большой в России. После его смерти коллекция была приобретена Русским энтомологическим обществом и сейчас находится в Зоологическом музее РАН в Санкт-Петербурге.
Что и говорить, достойные спутники были у Анжу в Аральской экспедиции. К слову, со всеми ними он до конца своих дней будет поддерживать дружеские отношения, встречаться, обмениваться письмами. Дружбу, родившуюся в продуваемых ветрами снежных казахских степях, эти люди пронесут через всю жизнь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ХОЖДЕНИЕ ЗА ПЯТЬ МОРЕЙ

Современники вспоминали, что в те дни Кронштадт напоминал разворошенный муравейник. Все куда-то спешили, каждый что-то тащил. Повсюду сновали шлюпки и баркасы, ялики и прочая портовая мелюзга. У складов с припасами очереди преогромные.
Корабли Балтийского флота готовились к предстоящей морской кампании. Один за другим выходили на рейд «Князь Владимир», «Святой Андрей», «Изекииль», «Александр Невский», «Азов», «Гангут»…
Командир «Гангута» Авинов был моряком опытным. Еще волонтером участвовал в знаменитом Трафальгарском сражении, был в кругосветном плавании на шлюпе «Открытие». К Анжу он отнесся с уважением. В свободное время много расспрашивал о путешествиях, рассказывал о своих злоключениях.
Едва загрузились припасами и провели пару-тройку учений, приехала комиссия: вице-адмиралы Пустошкин, Галь, Огильви, контр-адмиралы Крузенштерн с Головниным да капитан-командор Митьков. Во главе комиссии известный мореплаватель адмирал Гавриил Сарычев. Корабли осматривали тщательно, но вели себя деликатно, помня об авторитете командующего. Анжу как старший офицер к смотру готовился тщательно. Несколько дней не спал и не ел, но адмиралы осмотром «Гангута» остались довольны. Кое-какие замечания, конечно, были, а как без них! На то и адмиралы, чтобы недостатки выискивать. Но в целом, «Гангут» отстрелялся на хорошо.
Прощаясь, адмирал Сарычев Анжу неожиданно обнял, сказав:
– Мы с тобой не только моряки строевые, но морепроходцы, а потому состоим в едином братстве путешествующих. Желаю посему тебе, Петр, удачного похода.
А в один из дней на эскадру внезапно пожаловал и сам император Николай I. С ним вице-адмирал Моллер, генерал от инфантерии Дибич и новый куратор флота князь Меншиков.
Вначале осмотрели флагманский «Азов». Затем император пожелал глянуть на «Гангут».
На правом, парадном трапе «Гангута» высоких гостей встречал командир. В ночь перед уходом эскадры император прибыл на «Азов». После маневров на флагмане подняли сигнал общего богослужения.
Весь напутственный молебен Николай, обнажив голову, отстоял в строю команды «Азова». Когда же корабельный иеромонах Герасим закончил песнопение, император простился с моряками словами:
– Надеюсь, что в случае военных действий с неприятелем будет поступлено по-русски!
Ответом ему было троекратное «ура».
– Курс вест-норд-вест! – объявил Сенявин, самолично сверившись с картой и компасом.
Так начался поход, навсегда вошедший в историю нашего Отечества одной из самых блистательных ее страниц.

***

Эскадра адмирала Сенявина растянулась на несколько миль. Срываясь с гребней волн, летала по воздуху пена. Обтянутые ванты гудели глухо и тревожно.
Анжу искренне и преданно любил море. Иногда в часы вахтенного одиночества, когда можно было, не торопясь, помечтать о разном, он сожалел, что Бог не дал ему поэтического таланта, ведь тогда он мог бы воспеть море. Не так, как это делают обычные поэты, а как поэт-моряк: красиво и со знанием дела. Сколько бы Анжу не находился в море, ему никогда не надоедало смотреть на сверкающую океанскую гладь. Для Анжу водная стихия была красива в любом состоянии. И когда это была сверкающая синью штилевая гладь, и когда оно перекатывалось огромными валами, бурлило белой пеной, с грохотом сотрясая остов корабля. А еще он всегда любил наблюдать за цветом моря, которое как некое живое существо меняло его в зависимости от настроения. То было зеленым и голубым, то серым, темно-синим, черным, а то даже пепельным. Но всегда неизменно для него прекрасным и неповторимым. Особенно любил Анжу стоять на шканцах на восходе и закате, когда первые или последние лучи солнца на несколько мгновений окрашивали волны в розоватый цвет. Тогда от солнца к кораблю протягивалась волшебная дорожка, по которой было так легко уйти в мир красоты и фантазии. В глубине души Анжу всегда искренне жалел всех, кому судьба уготовила быть людьми сухопутными. Ведь даже при самой буйной фантазии, стоя на берегу моря, они никогда не смогут ощутить всей красоты, которая открывается взору мореплавателя вдали от берегов, когда вокруг только небо, море и ты…
…Стоянка в Ревеле была краткой. На рассвете следующего дня эскадра оставила за кормой островерхие ревельские кирхи. За Готландом корабли попали в первый крепкий шторм. Пришлось укрыться у берега, держась под малыми парусами. Больше всего хлопот доставляли паруса, которые из-за плохого качества парусины то и дело рвались. Паруса – забота старшего офицера. По этой причине Анжу снова крутился как белка в колесе.
Во время стоянки в Копенгагене команды сидели на кораблях. Чтобы матросы не скучали, командир «Гангута» велел давать им ежедневно по лишней чарке, играть музыку, а перед сном читать вслух сказки со счастливым концом. И снова море…
Из записок лейтенанта «Гангута» Рыкачева: «В 3 часа все вахтенные офицеры и гардемарины собрались на шканцах, и начались наши любимые беседы о берегах Италии и Средиземном море. Отважные уже летели в Дарданеллы и, бог знает, остановились бы они в Константинополе, если бы голос вахтенного лейтенанта «На марсафалах!» не заставил нас разойтись по местам…
В 4-м часу приказано было на кухне развести огонь и готовить чай в кают-компанию. Пробило 8 склянок; рассыльные торопятся вызвать новых вахтенных, наконец, они вышли, мы пустились вниз, переменили мокрое платье и вместе в кают-компании сели пить чай… К чаю мы потребовали ветчины, сыру и яиц и, позавтракав довольно плотно, провели еще два часа в приятной беседе, а в 6-ть разошлись по своим маленьким каюткам и легли спать…
Я проснулся в 10 часов. Везде еще скоблили и чистили. Выхожу на батарею и нахожу священника, собиравшегося служить молебен. Офицеры у пушки составили хор, я присоединился к ним, и мы пропели «многая лета» государю и императрицам. После службы завтракали у капитана, а там, едва успел я сойти в кают-компанию, уже бьют рынду и нам опять пора на вахту… В два часа нас сменили к обеду, а в четыре после сытного обеда я очень неохотно вышел достаивать вахту. В шесть часов, при повороте, капитан много шумел на меня, и, как мне показалось, понапрасну. Зато, сменившись с вахты, на кубрике за чаем мы посмеялись над ним и над всем на свете. В 9-ть часов мы вышли подсменить вахтенных ужинать и потом сверху я спустился ненадолго в кают-компанию. Там пели, играли на гитаре, пили вино, а некоторые играли в вист и в шахматы. Однако мне хотелось спать, и я, не присоединившись ни к одной из партий, спустился еще ниже на кубрик в свою койку и как камень в воду до следующей вахты, т.е. до 4-х часов утра…»
…Проливы эскадры форсировали тяжело при шквальном ветре и никудышней видимости. Только у одного мыса Скаген было потеряно десять дней безуспешных попыток поймать нужный ветер. Но вот наконец проливные теснины позади и бескрайнее Немецкое море мощно обрушило на корабли первую свинцово-серую волну.
– Сменить карты! – велел Авинов, широко крестясь.
Штурманские помощники свернули старые проливные планы и раскатали новые. На эскадре непрерывно игрались учения. Только закончится парусное, начинается пушечное, затем оружейное, а довершение всего и абордажное. Учение – это тоже прерогатива старшего офицера. Он должен разработать план учения, затем его провести и доложить командиру о выявленных недостатках и мерах по их устранению. После этого сочинять уже план на следующее учение…
Вскоре был определен отряд эскадры, отправляемый в Средиземное море. В него вошли «Азов», «Гангут», «Иезекииль», «Невский», фрегаты «Константин», «Елена», «Проворный» и «Кастор». Командующим отрядом был определен контр-адмирал Гейден.
Остальные вскоре повернули обратно на Балтику.
…Корабли Гейдена уходили все дальше и дальше, пока с линии горизонта не пропали последние паруса.

***

Море было спокойным, а ветер благоприятствовал мореплавателям. На исходе первых суток похода, миновав скалистый мыс Лизард, Гейден распорядился отпустить британских лоцманов. Контр-адмирал предполагал проскочить до сицилийской Мессины без захода в какие-либо промежуточные порты.
Погода и ветер благоприятствовали. Миновав Английский канал, суда делали уже до десяти миль в час.
Корабельная жизнь текла своим чередом. Несмотря на погоду, настроение у всех было приподнятое. И если вечерами матросы «Гангута» лихо отплясывали «камаринского» на баке, то офицеры в это же время с не меньшим воодушевлением распевали под гитару романсы в кают-компании.
За Гибралтарской скалой на мореплавателей обрушилась небывалая жара. И хотя палубы беспрерывно поливали забортной водой, смола из пазов все равно текла ручьями.
– В свое время пережил я стужу нестерпимую, теперь же жара соответствующая. Положа руку на сердце, что хуже и не скажу, – говорил вечером Анжу офицерам за чаем в кают-компании.
А затем обрушился шторм. Порывистый и сильный зюйд-вест буквально рвал паруса. Суда сильно качало. Со шканцев флагманского «Гангута» было хорошо видно, как они то по самые мачты зарывались в волне, то, наоборот, ею же подхваченные, взлетали ввысь на пенных гребнях. Эскадра держала курс на Палермо.
9 сентября на рассвете с салингов русских кораблей увидели берег. То была Сицилия – земля древняя и благодатная. Подойдя к острову, корабли один за другим приводились в бейдевинд и ложились в дрейф. Позади более месяца непрерывного плавания.
Палермо встречал русских моряков ослепительной южной красотой и душистым запахом апельсинов. В местной опере в тот вечер давали Россини «Каро-де-Феро», и первые ряды партера были гостеприимно уступлены горожанами русским офицерам.
На оперу поехали почти все офицеры, за исключением вахтенных и, разумеется, старших офицеров. Это командир может съезжать на берег когда хочет. Его заместитель обязан практически всегда дневать и ночевать на корабле.
С первым попутным ветром эскадра вытянулась на рейд.
– Курс на Занте! – велел передать капитанам Гейден. – Будем искать англичан у острова!
Вдали в синеве горизонта пропадала Мессина. Соблюдая осторожность, линейные корабли вытянулись в единую кильватерную колонну, впереди и по сторонам разместились фрегаты.
Наконец от заслуживающего доверие греческого корсара узнали новость: турецкий и египетский флоты в сто военных судов и множество транспортов беспрепятственно вошли в Наварин, где их и блокировал вице-адмирал Кодрингтон, у которого только один линейный корабль.
– Ставить все возможные паруса! – распорядился Гейден. – Дело принимает оборот пренеприятный!
Следуя в двух кильватерных колоннах ниже острова Занте, российская эскадра наконец-то встретила англичан. Над их передовым кораблем развивался флаг командующего британской Средиземноморской эскадрой вице-адмирала Кодрингтона. За флагманом четко держали строй фрегаты, бриги и шлюп.
– Ну вот, слава Богу, и встретились! – перекрестился Лазарев. – Теперь мы уже сила!
На флагманском «Азове подняли флаги: «Курс на Наварин».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПЛАМЯ НАВАРИНА

Вскоре после этого подошла и французская эскадра контр-адмирала де Риньи. Общие силы союзников были теперь достаточно внушительными – 10 линкоров, 9 фрегатов, 2 корвета и 7 вспомогательных судов.
5 октября командующие трех эскадр вновь собрались на совет. Гейден, де Риньи и Кодрингтон решили объявить Ибрагим-пашу вне международного закона. Письмо-ультиматум было передано Ибрагиму. Но тот уступать не желал.
Наваринская бухта – почти правильный полукруг, отсекаемый, словно диаметром, со стороны моря вытянутым островом Сфактерия, оставляющим лишь два узких прохода со стороны северной и южной оконечностей.
Объединенный турецко-египетский флот был выстроен фигурой полуциркуля (или подковы). Левый фланг строя примыкал к Наваринской крепости, правый оканчивался батареей острова Сфактерия. Сама крепость, прикрывающая вход, полностью перекрывала своими пушками узкий проход в бухту, ее орудия прикрывали и правый фланг стоящего на якоре флота. На высоте мыса стояла еще одна артиллерийская батарея. За ней лагерь полевой армии Ибрагим-паши в двадцать тысяч человек.
Под крепостью и у острова Сфактерия разместились отряды брандеров. Начиненные до верхней палубы порохом и смолой, они были готовы внезапно выскочить из своих засад, сцепиться с дерзнувшими войти в бухту и взлететь вместе с ними на воздух.
Сам турецко-египетский флот стоял в трех боевых линиях. В первой линейные корабли и тяжелые фрегаты, во второй фрегаты, корветы и бриги, расположенные так, чтобы могли стрелять в промежутки между судами первой линии. В третьей прочая мелочь. Их задача добивать поврежденного противника и оказывать помощь своим.
Впереди боевых линий покачивались на пологой волне плоты с огромными бочками, наполненными горючими веществами. Отдельно в глубине бухты держалась тунисская эскадра в три фрегата, она выполняла задачу подвижного резерва. Известные морские разбойники, тунисцы были готовы атаковать на абордаж те суда противника, которые будут серьезно повреждены.
Высок был и моральный дух турецких и египетских моряков. Глашатаи наместника объявили, что тем, кто отличится в сражении, будут немедленно выделены большие земельные наделы, даны рабы, а потому каждый сможет сразу стать настоящим богачом.
Согласно плану Кодрингтона весь союзный флот должен был войти в Наваринскую бухту двумя колоннами. Правая колонна в составе 3 английских линейных кораблей и следующих за ними 3 французских линкоров и фрегата. Эту колонну должен был вести сам Кодрингтон. Вторую колонну составила русская эскадра – 4 линейных корабля и 4 фрегата. Ее должен был вести Гейден.
Войдя в бухту, англо-французская колонна должна была встать против правой (восточной) стороны турецкой «подковы».
Русская колонна должна была расположиться вслед за англичанами в центре полукружия, усилив тем самым боевые порядки союзников.

***

Всю ночь на «Гангуте» готовились к возможному завтрашнему столкновению. Командир проверял подчиненных офицеров, те наставляли унтеров, последние же в свою очередь следили за тем, что и как делают матросы. Подле пушек ставились картузы первых выстрелов, чтобы первые залпы были незамедлительными, в деках щедро сыпали песок, чтоб ноги не скользили по крови.
Что касается Анжу, то тот, как старший офицер, должен был быть везде и отвечать за все от артиллерии и парусов до пожарных партий.
Из воспоминаний лейтенанта Рыкачева: «Нельзя делать лучшего расположения духа, как у нас (на «Гангуте». – В. Ш.) теперь между офицерами и рядовыми. Все будто оживились какою-то необыкновенной силой. Там, где в обыкновенное время ворочали пушку восемь человек, теперь с легкостью управляются четыре. Наши матросы живы, веселы и только смотрят в глаза своим офицерам, ожидая их приказаний. Роздали патроны, разнесли по пушкам ящики с картузами, осмотрели все принадлежности, перекликали людей и, приказав им хорошенько отдохнуть, распустили… После молебна все офицеры пили чай вместе между пушками. Как-то все были необыкновенно веселы, что-то новое родилось между нами, все были между собой как истинные родные, забыв от души, если у кого между собой и были маленькие неудовольствия… В 10 часов (имеется в виду 22. 00 вечера. – В. Ш.) все на корабле умолкло… Люди отдыхали, кругом была совершенная тишина, только изредка слышались свистки на ближних кораблях. На море был штиль…»

***

С первыми лучами солнца Авинов и Анжу обошли палубы, артиллеристы холостыми залпами прочищали орудийные стволы. В подзорные трубы были хорошо видны ослепительно-белые дома Наварина, террасами сходящие к берегу, густые пальмовые рощи. Из-за скал острова Сфактория угадывался частокол оттоманского флота. Несмотря на достаточную секретность флагманских совещаний, буквально на всех союзных судах даже последний юнга знал, что Кодрингтон уже определил порядок захода эскадр в бухту и теперь все ожидают только благоприятного ветра.
В девять утра косицы вымпелов, наконец-то вытянулись, и союзники начали понемногу лавировать к входу в бухту и выстраиваться «в ордер похода двух колонн».
Ветер дул уже в полный бакштаг. Союзники шли двумя колоннами. На ветре англичане с французами. Под ветром наши. Англо-французская колонна рванулась в Наваринскую бухту на всех парусах, не дожидаясь колонны Гейдена.
Едва российские корабли были извещены о предстоящем заходе в Наваринскую бухту, Авинов велел бить в барабаны «алярам». Матросы разбежались по боевому расписанию: заряжали пушки, брасопили реи. Обходя орудийные расчеты, офицеры призывали артиллеристов драться хорошенько и внимательно слушать команды. Те кричали в ответ дружно:
– Рады стараться за веру и государя!
Следом за офицерами корабли обходили командиры, также призывая показать, если потребуется, русскую удаль. Командирам кричали «ура». Священники в полном облачении кропили святою водой пушки. Все целовали крест, клянясь не посрамить себя в возможной брани с неверными.
Когда раздались первые залпы начинающейся битвы, передовой корабль русской эскадры «Азов» еще только входил в бухту, минуя пушки городской цитадели и батареи острова Сфактерия. По обе стороны фарватера уже горели подожженные турецкие брандеры. Выстрелы по проходящим кораблям из крепости и с острова грянули почти равномерно.
На входе более иных из русских кораблей досталось шедшим вторым «Гангуту». Несколько точных ядер побили у него на юте много народу.
– Мертвых в трюм, палубу привести в порядок! – распорядился Анжу.
Матросы, показывая друг другу на турок, делились впечатлениями:
– Даром что много, а лишь бы нам волю дали, ну а мы и одни окаянных отделаем под первое число!
Подъем духа был небывалый.
Из хроники сражения: «После вступления российской эскадры в дело огонь с турецких кораблей через несколько минут приметно стал слабеть, перемежаться, гаснуть и умолкать. Между тем беглый огонь с союзных кораблей выливался правильно, непрерывно и постепенно. По мере того как корабли входили в дело, увеличивался сильнее и сильнее. Гром от двух тысяч орудий слился в один звук, море колебалось, как от землетрясения. Корабли дрожали от сотрясения в воздухе. Ветер начал стихать, оба флота оделись густыми облаками дыма. Небо и вода исчезли. И день обратился в ночь; одно пламя, извергаемое пушечными жерлами, освещало и открывало цели сражающимся кораблям…»

***

Если головной «Азов» пробивался к своей боевой позиции еще при относительно удовлетворительной видимости (по крайней мере, в это время еще в разрывах дыма можно было кое-что увидеть), то шедшим за ним кораблям пришлось идти вслепую между горящими брандерами при все возрастающем огне турок.
Из шканечного журнала линейного корабля «Гангут»: «В 1\2 3 часа корабль наш, прошед против крепости правого берега и батарей левого, был встречен сильным огнем, нанесшим большой вред нашему рангоуту и парусам, на который мы тотчас отвечали залпами, открыв огонь с обоих бортов и вместе с проходящим у нас справа французским кораблем «Бреслав», чрез что заставили оные замолчать на время».
Вахтенный лейтенант «Гангута» Цебриков, не видя перед собой скрытого дымом «Азова», кричал стоявшему рядом Авинову:
– Куда править?
– На румб по компасу! – отвечал Авинов.
Оба подошли к нактоузу и с ужасом увидели, что от стрельбы все картушки сброшены со своих шпилек.
– Что будем делать? – поднял глаза на командира лейтенант Цебриков.
– Пойдем, ориентируясь по пальбе и густоте дыма, – мрачно ответил Авинов. – Где больше палят, там и «Гейден» с Лазаревым!
Над головами наших моряков трещали пробиваемые ядрами паруса. Людей убивало не столько от самих ядер, сколько от разлетающейся во все стороны щепы и падающих вниз обломков перебитого рангоута и обрывков такелажа. Потери возрастали ежеминутно.
В историческом журнале русской эскадры об этих напряженных минутах осталась многозначительная запись: «Английский адмирал подверг российскую эскадру всему огню неприятельской канонады и поставил предводителя оной в затруднение тем, что он во мраке густого дыма, под сильным перекрестным огнем неприятеля должен вводить и устраивать оную».
Однако, несмотря на все трудности, эскадра Гейдена прошла мимо неприятельского флота в полном порядке и бросила якоря там, где ей было указано. «Азов» и «Гангут» под обстрелом встали последовательно вдоль линии турецких фрегатов в центре позиции и на западном крыле. Как на учениях, убрали они паруса, положили в грунт якоря, уровняли шпринги, удержав при этом и между собой самую близкую дистанцию, что обеспечивало взаимную поддержку в бою. Блистательный маневр не остался незамеченным союзниками. С кораблей, мимо которых проходили наши, им махали шляпами, крича «браво».
Кодрингтон, сумевший разглядеть в разрывах пороховых клубов прибытие русской эскадры, был восхищен ее действиями.

***

«Гангуту» досталось еще на подходе к бухте. В беспросветном дыму он несколько отстал от передового «Азова» и растянул линию. Из-за этого он упустил ветер, заштилел и смог только через час прийти на свое место. Став на якорь, линейный корабль открыл огонь батареями правого борта сразу по трем турецким фрегатам. Турки отвечали полновесно и точно. Позднее один из офицеров корабля вспоминал, что их корабль буквально засыпало ядрами и горящими головнями. Бились на равных, и «Гангуту» доставалось изрядно, пока стоящий впереди него «Иезекииль» не подтянулся на якоре ближе к нему. Положение «Гангута» сразу улучшилось. Теперь они били по туркам вместе.
Густой дым над всей бухтой мешал видеть, что делается даже у соседа, и каждый по этой причине был вынужден драться в одиночку, догадываясь лишь по интенсивности залпов об общем положении дел.
Залп… За ним еще и еще… Корабль, окутавшись черной копотью, изрыгает из себя с грохотом тугие снопы пламени. Где-то невдалеке надсадно закричали люди – значит, залп лег точно.
Из воспоминаний участника боя: «Положение англичан переменилось, противники их начали слабее и слабее действовать и господин Кодрингтон, коему помог наш адмирал, сокрушив капитан-бея, сокрушил и Могарема, корабль первого, пронесясь по линии, брошен на мель, а второй сгорел, суда которой и третьей линии бившие «Азию» с носу и кормы потоплены. Но зато «Азов» обратил на себя общее внимание врага, ярою злобою против его кипевшего, не только ядра, картечь, книпели, пули и брандскугели, но даже обломки железа, гвозди и ножи, кои турки в бешенстве клали в пушки, сыпались на него с одного корабля, пяти двухдечных фрегатов, бивших его в корму и в нос, и многих судов второй и третьей линий. Корабль загорался, пробоины увеличивались, рангоут валился».
Если «Азов» встал на якорь исключительно удачно, то «Гангуту» в этом отношении не повезло. Корабль еще толком не занял позиции, а на него уже несло горящий турецкий корвет. До катастрофы оставались какие-то минуты. Положение спас не растерявшийся старший офицер «Гангута» Анжу.
– На баке! – закричал он в рупор. – Живее травите еще десять саженей!
Накренившийся и полыхающий огнем турецкий корвет пронесся борт в борт с «Гангутом». Людей на корвете уже не было видно. Промчавшееся судно вскоре оказалось занесенным ветром в гущу мелких турецких судов, где и разорвалось со страшным грохотом.
– Ни дать ни взять «Летучий Голландец»! – перекрестились на «Гангуте».
Но расслабляться было рано.
– Заряжай! – раздалось по орудийным декам. – Наводи! Целься вернее! Пали!
Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.

***

Около четырех часов дня с «Гангута» заметили мчавшийся на них горящий брандер. Брандер заметили случайно в разводьях дыма в самый последний момент. И снова спасла выучка команды и мастерство командира капитана 1 ранга Авинова. «Гангут» успел подтянуться на якоре, а затем несколькими точными выстрелами пустил брандер ко дну.
Из воспоминаний участника боя: «Брандеры, пылающие жерлами, готовые запылать в одну минуту, шли на сближение с нами; “Гангут” и “Иезекииль”, встретив вовремя два из них верными выстрелами, немедленно пустили их ко дну со всем экипажем. Третий потоплен кораблями “Иезекииль” и “Александр Невский”».
Линейный корабль «Гангут» вступил в бой одновременно с несколькими судами противника, в том числе с фрегатом Тагир-паши.
Обязанность старшего офицера в бою – борьба с пожарами и водой. Потому капитан-лейтенант Анжу был вездесущ. Он успевал везде – на баке и на юте, в орудийных деках и в трюме. Цепкий взгляд старшего офицера не пропускал ни единой мелочи.
– Вон в углу брезент тлеет! – кричит он, пробегая по рострам, матросам. – Залейте, а то ненароком полыхнет!
В разгар боя ядро перебивает рею над ним. Отскочившая огромная щепка с силой вонзается капитан-лейтенанту в голову. Кое-как перевязавшись цветным платком, Анжу отказывается идти в лазарет и остается на своем посту. И так, похожий больше на залихватского пирата, чем на кадрового офицера, он продолжал исполнять обязанности до последней минуты боя.
– Смотрите! Смотрите! – закричали внезапно на шканцах. – Что это?
Все стоявшие, включая Авинова, подбежали к перилам фальшборта, Изумлению их не было предела: недалеко от борта на месте, где только что затонул египетский фрегат, среди мусора и досок на волнах качалась икона.
– Господи! – крестились гангутцы. – И откуда она там взялась?
– То знамение грядущей победы креста над полумесяцем! – объявил во всеуслышание Авинов. – Кличьте охотников!
Спасать нерукотворный образ вызвалось много, отобрали одного из поморов архангелогородских. Скинул матрос портки, осенил себя крестным знаменем и бултых за борт! Вскоре икона была уже на борту «Гангута». Когда ее рассмотрели внимательнее, оказалось, что это образ Богородицы Одигитрии.
– Установите ее, батюшка, в судовой церкви, – велел командир корабельному священнику отцу Артемону. – Сия награда дадена нам свыше.
Священник, принимая икону, целовал ее со слезами в глазах:
– Чудо Господне! Воистину чудо!
Над головами собравшихся на шканцах пронеслись одно за другим сразу несколько ядер. На них даже не обернулись. Привыкли.
Еще полчаса напряженной пальбы, и дравшийся против «Гангута» турецкий фрегат закрыл орудийные порты и, не спустив флага, погрузился в пучину. Что ж, моряки Высокой Порты умели не только храбро драться, но и храбро умирать. Воистину в Наваринской бухте были собраны лучшие из лучших моряков султана.
– Весь огонь на шестидесятипушечный! – распоряжался Авинов, прикидывая, как ему лучше развернуть для стрельбы корабль. – Темп стрельбы увеличить сколь возможно!
Снова сотрясался от непрерывных залпов корабельный корпус, снова падали разорванные ядрами люди, а кровь щедро струилась по палубным шпигатам. Внезапно страшную симфонию боя заглушил взрыв. То взлетел на воздух и рассыпался сотнями обломков 64-пушечный неприятельский фрегат.
Один из членов экипажа «Гангута» писал об этих незабываемых минутах: «Признаюсь, этот взрыв турецкого фрегата вряд ли кто из нас забудет во всю жизнь. От сотрясения воздуха корабль наш содрогнулся во всех своих частях. Нас засыпало снарядами и головными, отчего в двух местах на нашем корабле загорелся пожар, но распоряжением частных командиров и проворством пожарных партий огонь был скоро погашен без малейшего замешательства. После взрыва нашего ближайшего противника мы продолжали действовать плутонгами по корветам, бывшим во второй линии сзади фрегатов. Суда эти, отрубив канаты, буксировались к берегу, но, не достигнув оного, тонули, а люди спасались вплавь. Кругом все горело».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ПОБЕДИТЕЛИ

К пяти вечера первая линия турецко-египетского флота была полностью выбита. Союзники, подняв стволы пушек, перенесли огонь по второй, щедро засыпая ее тоннами чугуна. Не выдерживая этого шквала, неприятельские фрегаты один за другим рубили канаты и выбрасывались на ближайшую отмель. Гремели взрывы. Верхние части судов внезапно поднимались на десятки саженей в воздух и там в клубах огня рассыпались с оглушительным грохотом, остатки днищ медленно догорали, чадя черным дымом. Раскалившиеся от пожаров то там, то здесь произвольно разряжались орудия, еще больше увеличивая смятение и неразбериху. С этого момента сколько-нибудь организованное сопротивление было прекращено.
Около шести вечера союзные флагмана один за другим стали прекращать огонь. Вначале англичане с французами, затем наши. Быстро смеркалось. Победители наскоро подсчитывали успехи. За время боя были уничтожены один линейный корабль и одиннадцать фрегатов. Два линкора и три фрегата сдались, остальные египетские и турецкие суда были потоплены или сами выбросились на берег. У союзников потерь в корабельном составе не имелось.
До полуночи в страшном треске и пламенных потоках взлетели на воздух еще пять турецких и египетских судов. Из воспоминаний лейтенанта Рыкачева: «Каждый раз пожар примерно распространялся по всему судну. От чрезмерной жары раскалившиеся пушки стреляли сами собой, а вскоре затем следовал взрыв. Все, что выше крюйт-камеры, поднималось в воздух, остальное оставалось догорать на воде». В эту страшную ночь взлетели на воздух тринадцать неприятельских судов. Надо ли говорить, что среди победителей не спал никто. Битва была выиграна, но что последует далее, не знал еще никто.
Среди этого ночного кошмара безмолвно чернели корабли союзников. «Победоносные корабли, окруженные обломками и плавающими трупами, казались грозными привидениями, при вратах ада на страже стоящими».

***

Но опасность не исчезла. Союзники готовились к возможному отражению брандерных атак. Где-то среди горящих неприятельских остовов еще таились начиненные порохом легкие и верткие суда, готовые ценой своей собственной гибели отомстить за гибель флота. Они ждали лишь своего часа.
Первая атака последовала сразу же после полуночи, когда 64-пушечный египетский фрегат, внезапно подняв кливер и бизань, спустился к югу, а затем внезапно стремительно атаковал союзную эскадру. Спору нет, капитан, ведший судно, был человеком отчаянным, ведь заранее обрекал себя на верную гибель, стремясь лишь к тому, чтобы отдать свою жизнь как можно дороже. Решиться на такое мог далеко не каждый. Гораздо безопаснее было бы просто выбросить судно на берег.
Под шипение пены фрегат подворачивал на «Гангут». Там к встрече были готовы.
– Абордажных наверх! – кричал Анжу с боцманами в световые люки.
Авинов так же, как и Лазарев, обрубил якорный канат и дал по строптивцу залп целым плутонгом левого борта, но «Гангуту» повезло меньше, чем его предшественнику. Атакующий фрегат с маху вонзился своим бушпритом в грот-мачту «Гангута» и накрепко увяз им в грот-вантах.
– Вперед, ребята! – скомандовал матросам абордажных партий Авинов. – Мы должны предупредить взрыв!
Во главе с лейтенантом Рыкачевым те живо по бушприту и такелажу перемахнули на палубу неприятельского фрегата. Одновременно с борта линейного корабля стрелки вели прицельный огонь по египтянам, пытавшимся подпалить свое судно.
– Слева, слева снимите! – кричал, срывая голос, неутомимый Анжу. – Вон с факелом из люка лезет!
Два-три ружейных выстрела сливались в один, и смельчак падал ничком, не успев добежать до бочек с порохом, щедро расставленных по всей палубе.
Тем временем первые наши матросы уже рассеялись по палубе фрегата, туша зажженные фитили и выискивая разбежавшихся египтян. В горячке были зарублены несколько матросов, пытавшихся развести на баке костер. Затем заливали огонь лагунами с водой. Спустившись в них, Рыкачев обнаружил, что трюм полностью забит тяжело раненными. Люди надсадно стонали.
– Эко варварство, – утерся рукавом лейтенант. – Обречь столько народа на верную смерть, ясное дело, нехристи!
«Турки,– писал лейтенант Л. Л. Гейден,– с разных мест старались зажечь «Гангут», но едва кто из них протягивал для сего руку, как, лишась оной или головы, летел в море, которое в сей страшной борьбе поглотило их уже не одну тысячу. Наконец они зажгли в шести разных местах собственный свой корабль, но наши немедленно оное погасили и, обрубив у него бушприт, отбуксировали его к берегу, где он и стал на мель. Корабль сей был лучший во всем турецком флоте. Другой турецкий фрегат несся в том же направлении. «Гангут» сделал по нему залп, после которого его взорвало, и страшный губительный поток пламени при ужасном треске разрушения осветил яркой зарей залив Наварина».
…Наверху абордажные рубили такелаж, освобождая «Гангут» от смертельных объятий. В каскаде брызг упал в воду обрубленный бушприт. Отбуксировав фрегат к берегу, ему прорубили днище и посадили на мель. Выносу раненых не препятствовали, им и так досталось…
«После этого случая, – вспоминал позднее лейтенант Рыкачев, – мы посылали сильные объезды по самый берег наблюдать за неприятельскими судами».
И снова воспоминания участника тех славных событий: «Гул от взрывов, следовавших один за другим беспрестанно, начинал наводить тоску, а постоянная опасность от брандеров и пожара заставляла нас с нетерпением ожидать рассвета. Наконец в шесть часов взошло солнце и ярко осветило малые остатки неприятельского флота и еще догорающие суда его».
Среди массы догорающих днищ на фоне скалистого берега хорошо выделялась пара уцелевших фрегатов и несколько десятков бригов да мелких каботажных судов, которые союзники преднамеренно не тронули.

***

На рассвете 13 октября 1827 года союзные эскадры покинули Наваринскую бухту. Уходили без салютов, безмолвно. У наших впереди шел «Азов», следом в кильватере «Проворный» и «Гремящий». За ними в некотором отдалении остальные: «Гангут», «Иезекииль», «Невский» и «Кастор». Кодрингтон шел несколько южнее. Море встретило штормом. Особенно тяжко пришлось раненым и обожженным. Чтоб хоть как-то облегчить страдания, их обкладывали матрасами и поили водкой. Погода была ненастной: свистел в вантах ветер, сверкала молния, лил проливной дождь. На верхней палубе было зябко и стыло. Идя с зарифленными парусами, эскадры едва продвигались вперед. В первую же ночь в придачу ко всем неприятностям налетел сильный шквал, добавивший хлопот. И без того поврежденный, «Азов» потерял во время него грот-рею.
– Скорее бы Мальта! – мечтали в кают-компаниях и в жилых палубах.
Вот наконец и долгожданная Мальта, вековой оплот христианства и рыцарства.
И снова дневник лейтенанта Александра Рыкачева: «В 4 часа поехали обедать на «Альбион», куда нас звали в числе семи человек. Мы нашли стол уже совершенно готовым, и, как только приехали, нам тотчас предложили садиться. Лейтенант Ботлер был объявлен президентом, старший штурман его помощником. Нас рассадили таким образом, чтобы каждый мог объясняться хотя бы с одним из своих соседей. Стол был сервирован прекрасно; кушанья также изготовлены были с большим вкусом. Вино вообще было превосходное. После жарких и соусов подали разные пирожные, после чего президент стал предлагать тосты, перед каждым он приказывал налить полные рюмки и потом, обратив внимание присутствующих, произносил маленькую речь. Первым пили за здоровье императора и короля, потом за нации, за адмиралов и офицеров и прочие… По окончании официальных тостов сняли скатерти, подали десерт и другого вина и начали передвигать графины друг к другу. Тогда с позволения президента стали предлагать тосты за здоровье присутствующих, после чего первый лейтенант предложил выпить за здоровье всех теперь сущих на море. Предлагая этот тост, лейтенант пропел приличную настоящему случаю песню. Другой английский лейтенант предложил выпить в память всех убитых в Наварине. Желая для нас передать сказанную им речь по-французски, он выразился очень забавно: «За здоровье убитых в Наварине!» – чему долго все смеялись. Таким образом, время шло весело, особенно много забавлял нас чиновник адмиралтейства Питт своими английскими матросскими песнями. Англичане тоже просили кого-нибудь из нас спеть что-нибудь по-русски. Князь Ухтомский довольно удачно пропел им «За царя, за Русь святую», что, видимо, очень понравилось англичанам. Таким образом, время прошло до 9-ти часов вечера, не выходя из-за отдела. Тогда сняли графины и десерт со стола, снова накрыли скатерть и подали чай, после чего все разъехались в 11 часов вечера».

***

На следующий день Гейден уже объявлял новые царские милости за Наварин. Сам командующий получил вице-адмиральский чин и «Георгия» 3-й степени. Лазареву был даден чин контр-адмиральский. Авинову и другим командирам орден Владимира 3-й степени, капитан-лейтенантам Анжу и Нахимову Георгиевские были дадены кресты 4-й степени и годовой оклад жалованья.
Одновременно начались перемещения офицерского состава. Командир «Александра Невского» капитан 2 ранга Богданович был определен капитаном над нашей береговой базой на Мальте. Новым командиром «Невского» был определен бывший командир фрегата «Проворный» капитан-лейтенант Епанчин, а его должность принял старший офицер с «Гангута» Анжу.
Вскоре Анжу получил еще один орден – на этот раз греческий орден Спасителя золотого креста.
Затем были долгие месяцы крейсирования по Средиземному морю, а с началом русско-турецкой войны 1828-1829 годов прибавилась и блокада Дарданелл. Не раз и не два пришлось Анжу вступать в бой как с турецкими фрегатами, так и с алжирскими пиратами, пытавшимися застать «Проворный» врасплох. Но Анжу всегда выходил из этих схваток победителем. Когда впоследствии его спрашивали о самом ярком впечатлении за время средиземноморского крейсирования, то он честно отвечал:
– Даже и не помню. Все слилось воедино.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
КАМЧАДАЛКА ЛЕДИ КОХРЕЙН

История Ксении Кохрейн важна для нашего дальнейшего рассказа, кроме этого она настолько необычна для русской девушки, что о воспитаннице семьи Рикордов следует рассказать подробнее.
В 1817 году начальником Камчатки был назначен известный мореплаватель капитан 1 ранга Петр Рикорд, который сразу же занялся вверенным ему полуостровом со свойственной ему энергией и добросовестностью, а также заботой о благе подвластных ему жителей.
В этом Рикорду помогала его супруга Людмила Ивановна (урожденная Коростовцева) – весьма образованная дама, известная своей общественной деятельностью, благотворительностью и литературными трудами.
На Камчатке Людмила Ивановна развивала садоводство и огородничество, создала первую в тех краях оранжерею, учила детей музыке и сочиняла неплохие стихи.
Однажды, объезжая поселения на Камчатке, Людмила Ивановна посетила в Большерецке дом вдового дьячка Иоанна Логинова. Остановив собачью упряжку – самый распространенный местный транспорт, жена губернатора обнаружила в хижине его дочь, полукамчадалку Ксению. Губернаторшу поразили нищета прихожан и голодные дети. Даже протухшая рыба, по местному обычаю хранящаяся в земляной яме, была здесь большой редкостью. Судьба жившей без матери голодной девочки не могла оставить равнодушной Людмилу Ивановну, и она взяла Ксению к себе на воспитание. В доме начальника Камчатки напуганную Ксению долго отмывали, а потом на смену привычной засаленной парке, шароварам из рогдуги и ичигам, переодели в красивое ситцевое платье. Людмила Рикорд окружила девочку лаской и заботой. Надо сказать, что супруга камчатского начальника искренне полюбила девочку, как и других своих воспитанниц, и вкладывала в их воспитание и обучение всю свою душу. Ксению она ласково называла на малороссийский лад Оксинькой. А вскоре Рикорды собрали у себя под крышей еще трех девочек из нищих семей дьячков и мещан, создав своеобразный пансион. Людмила Ивановна задалась целью дать им не только хорошее воспитание, но и образование. По ее руководством девочки учились читать, считать, писать, изучать французский язык, музицировать на фортепиано, а также разучивали танцы.
Служивший в то время на Камчатке лейтенант Э. И. Стогов позднее писал: «Придя из Охотска в Петропавловскую гавань и явясь с рапортом к Петру Ивановичу, я был удивлен, увидев в его доме четырех взрослых девиц, не только прилично, но даже щеголевато одетых; им было около 16-ти лет. Людмила Ивановна казалась их сестрою, но обходилась с ними как мать и называла: Оксинька (Ксения), Сефочка (Серафима) и проч. Кто же были эти девицы? Оксинька – дочь большерецкого дьячка, Сефочка – дочь полу-камчадала священника Иоанна, другие же две, помнится, были дочери мещан. Этих девочек я нашел хорошенькими барышнями. Но какого и сколько труда стоило Людмиле Ивановне из диких девочек сделать весьма приличных детей!.. Мне известно, что Людмила Ивановна учила их даже грациозно ходить».
К пятнадцати годам Ксения уже хорошо говорила на английском и французском, увлекалась литературой, неплохо музицировала и умела поддерживать светский разговор. Надо сказать, что к этому времени Ксения Логинова превратилась в настоящую красавицу.
Рикорды часто приглашали местных офицеров к себе на зимние вечеринки – маленькие балы, которые проводила Людмила Ивановна. Самыми желанными гостями на таких балах были лихие лейтенанты Эразм Стогов и Николай Повалишин, командовавшие бригами «Святой Михаил» и «Святой Дионисий».
Однако сословные барьеры никто не убрал. Одно дело танцевать и шутить с хорошенькими девицами, но совсем другое дело женитьба. Офицер-дворянин не мог жениться на простолюдинке. Вернее, жениться-то он мог, по после этого на его карьере можно было ставить крест. Это прекрасно понимали супруги Рикорды. Поэтому одновременно подыскивали девушкам боле реальные партии. По словам Э. Стогова, «старшая из них вышла замуж за комиссионера Американской компании, вторая за купца, третья за попа».
А вот Ксения Логинова для Рикордов стала настоящей головной болью. Красивая полукамчадалка влюбилась в 20-летнего лейтенанта Николая Повалишина. При этом чувство было взаимным. Петр Рикорд, не желая дальнейшего развития событий, под каким-то предлогом отправил летом 1821 года Повалишина на американском купеческом корабле в длительную командировку в Манилу. Горе Оксиньки было безутешным. Но как говорится, человек предполагает, а бог располагает…

***

В это же время отличавшийся чудаковатым характером английский отставной капитан лорд Джон Кохрейн (сын знаменитого шотландского авантюриста Эндрю Кохрейна-Джонстона и племянник знаменитого адмирала лорда Томаса Кохрейна) решил совершить весьма необычное по тем временам путешествие по России – пешком от Петербурга до Камчатки. Он прибыл в Петербург и потом действительно дошел пешком до Москвы. Там Кохрейн наконец-то понял, что до Камчатки ему пешком никак не дойти, после чего дальше поехал уже на перекладных.
Но по пути Джон Кохрейн почему-то свернул с намеченного маршрута и из Якутска вместо Охотска (оттуда морем он мог добраться до берегов Аляски) неожиданно направился к берегам Северного Ледовитого океана, где нашел колымский отряд лейтенанта Фердинанда Врангеля.
Историк В. М. Пасецский пишет: «31 декабря Кохрейн встретился с Врангелем. Между путешественниками установилось «нехолодное расположение» друг к другу. Однако когда Кохрейн высказал желание принять участие в русской экспедиции, Врангель отказал ему. Правда, якутский областной начальник Миницкий советовал дать положительный ответ, но Врангелю казалось, что сибирский генерал-губернатор (М. М. Сперанский& – В. Ш.) не хотел, чтобы Кохрейн принял участие в этой ответственной и важной экспедиции, за ходом которой внимательно следило русское правительство. “Признаться, – писал Врангель Федору Литке, – честолюбие мое мне не позволило допустить английского капитана участвовать там, где хотел действовать сам”».
И правильно сделал, а то бы сейчас вся Европа визжала, что это именно они исследовали русскую Арктику, и теперь пришла пора ей поделиться.
При этом на уровне простого общения лейтенант Врангель и мичман Матюшкин были, конечно же, рады встрече с веселым и добросердечным чудаком. Вскоре англичанин уже отзывался на имя Иван Андреевич и лихо пил неразбавленный спирт, занюхивая его рукавом кухлянки.
К сожалению, а может, и к счастью, Анжу в это время находился далеко, готовясь к экспедиции будущего года. Любопытно, что вскоре Анжу получил письмо от Врангеля, в котором тот подробно описал другу свое знакомство с необычным англичанином. Мог ли знать тогда Анжу, что его судьба в свое время пересечется с судьбой Кохрейна, хотя они так никогда друг друга и не увидят.
Чтобы гость не замерз, Врангель подарил Кохрейну к Новому году национальный костюм северного народа – одулов. При этом Врангель прекрасно понимал, что имеет дело не столько с чудаковатым путешественником, сколько с профессиональным разведчиком.
В марте Матюшкин вместе с Кохрейном поехали в крепость Островное, где проходила анюйская ярмарка. Англичанин решил попытаться договориться с чукчами и попасть вместе с ними через Берингов пролив в Америку. Заветная мечта Кохрейна была, как никогда, близка – определить координаты мыса Шелагского и проверить наличие там предполагаемого англичанами перешейка, соединяющего Азию с Америкой. Несмотря на все открытия русских моряков, английские географы еще в 20-х годах XIX века верили в америко-евразийский перешеек.
Позднее Кохрейн рассказывал лейтенанту Э. И. Стогову: «Туда на ярмарку прикочевали разные народы и чукчи с Берингова пролива, которые говорили, что они каждый год ездят на оленях на берег Америки – торговать. На предложение мое взять меня с собою чукчи просили пять сум (около 15 пудов) табаку, а это составляло огромную сумму по тамошним ценам, и, сверх того, чукчи не ручались за мою жизнь, им самим приходится сражаться по окончании торга в Америке. Итак, путешествие мое совершиться не могло. А так как всем начальникам было предписано охранять меня и давать пособия, то колымский исправник, узнав, что я хочу идти пешком [обратно] в Якутск, что, конечно, было невозможно, предложил: не желаю ли я доехать до Охотска с тунгусом. Я охотно согласился, предполагая из Камчатки возвратиться на корабле домой. Тунгус был беден, имел шесть оленей; на одном я ехал верхом. Олени составляли все имущество тунгуса. Питались мы дорогой только тем, что добудет охотою тунгус, его семейство и я; случалось не есть по двое суток. Для тунгусов, как я заметил, это было не лишением, лисица, белка, заяц, птица – все служило пищею. Недавно я провалился с оленем в речку. Теперь я в теплой комнате, с полным комфортом и все забыл».

***

К моменту приезда в Охотск Кохрейна в августе 1821 года там стоял камчатский бриг «Святой Михаил» лейтенанта Стогова.
В Охотске он впервые услышал об удивительной красоте воспитанницы начальника Камчатки и сразу же возжелал знакомства с красавицей.
Взяв на борт своего брига англичанина, Стогов доставил его в Петропавловск-на-Камчатке. Там Стогов предложил «почетному бродяге» поселиться у него на квартире. Он же представил англичанина коменданту Камчатки и его супруге. Для неизбалованного развлечениями местного общества Кохрейн с его бесчисленными рассказами о своих приключениях по дорогам Европы и России стал настоящим подарком. Для Рикорда, несколько лет стажировавшегося в английском флоте, Кохрейн был как собеседник также интересен. Неудивительно, что они нашли даже общих знакомых.
Разумеется, вскоре Кохрейн попал и на традиционные маленькие балы, где был потрясен красотой воспитанниц мадам Рикорд.
Неудивительно, что вскоре Иван Андреевич влюбился. Объектом его влюбленности его стала Оксинька Логинова.
Э. И. Стогов вспоминал: «Кохрейн всегда смеялся над женатыми и называл их «дураками 1-го ранга». Пришла зима, Кохрейн часто проводил дни в доме Рикорда. Однажды Иван Андреевич говорит мне:
– Размус (Эразм), я хочу жениться.
– Ну так ты будешь дурак 1-го ранга.
– Да, а когда-нибудь и ты будешь дураком 1-го ранга».
Вскоре Кохрейн официально просил руки Ксении Ивановны у Рикордов.
Подумав, те пришли к выводу, что таким образом можно устроить для Оксиньки блестящее будущее. Еще бы, ведь б выйдя замуж за лорда Кохрейна, она становилась дамой высшего английского общества. На Камчатке же ее выбор был такой же, как и у старших сестер, – местный купец или поп.
Получив согласие, вместо ожидания и приготовлений к свадьбе Кохрейн отправился в путешествие по Камчатке и вернулся только под самый Новый год. 8 января 1822 года состоялась свадьба. Что касается невесты, то она была убита горем. Ксения была по-прежнему влюблена в ушедшего в дальнее плавание Николая Повалишина.
По воспоминаниям современников, Ксения плакала, приговаривая:
– Не хочу за Кохрейна! Хочу за Повалишина!
Слезы и уговоры оказались бессильны против решения Петра Рикорда, который организовал своей воспитаннице, по его мнению, отличную партию, ведь дочка бедного дьячка теперь могла стать английской аристократкой. Однако, в конце концов, Ксению убедили.
Из воспоминаний лейтенанта Э. И. Стогова: «Живший со мною путешественник англичанин Кохрейн часто проводил время у Рикорда… Оксинька – Ксения Ивановна – девочка прехорошенькая, лет 17-ти, была в числе воспитывающихся у Людмилы Ивановны. Она была дочь дьячка при церкви в Большерецке. Сестры все были красавицы. Старшая вышла замуж за комиссионера Американской компании, вторая за купца, третья за попа, а Оксинька за Кохрейна… Свадьба Кохрейна устроилась скоро».
Свадьба английского лорда и дочери местного дьячка была обставлена с максимальной для Камчатки пышностью, Рикорды постарались не ударить в грязь лицом перед заморским гостем. От дома Рикорда до церкви дорога была выстлана сукном (которое шло на обмундировку команд), а по обочинам дороги горели фальшфейеры. Над воротами дома Рикорда был сделан даже горевший огнем замысловатый транспарант с сердцами, стрелами, амурами и вензелями.
В это время с Филиппин вернулся на шхуне «Николай» лейтенант Повалишин. Увы, было уже поздно.
Однако странности в отношениях Кохрейна и его молодой супруги начались уже на свадьбе. Так, первую брачную ночь молодой муж провел пьянствуя с местными офицерами. Не ночевал с женой Кохрейн и в последующие ночи.

***

В 1822 году заканчивался срок губернаторства Рикорда, и он предложил молодоженам ехать до Петербурга вместе с ним. До Охотска добирались на бриге «Святой Михаил». Из Охотска на местном транспорте преодолели трудный и долгий путь до Иркутска. Ксения Кохрейн, до шестнадцати лет спокойно жившая на Камчатском полуострове, везде сопровождала любознательного мужа и поневоле сама стала путешественницей. В Иркутске Кохрейн бросил жену и на несколько месяцев отправился с попутным купеческим караваном в Нерчинск. Ему также очень хотелось посмотреть и Кяхту – центр торговли с Китаем. «Почетному бродяге» удалось побывать и там. Мало-помалу молодой супруге пришлось привыкать к далеким дорогам и причудам мужа.
Из Петербурга лорд повез жену в Лондон. Здесь они недолго пробыли вместе. Поместив Ксению в пансион, Джон уехал в Южную Америку, в Венесуэлу, где ему был поручен надзор за медными рудниками. Через год он привез в Каракас и жену. Но они недолго они пробыли вместе. Летом 1825 года Джон Кохрейн неожиданно умер. Любопытно, что его вдове в тот год исполнилось восемнадцать лет. Кохрейн был очень богат, но влиятельная родня, устроив судебный процесс, все богатства у одинокой беспомощной вдовы отняла. Любопытно, что одним из самых весомых аргументов в том, что вдова не имеет права претендовать на деньги умершего мужа, состоял в том, что Ксения являлась девственницей, то есть лорд Кохрейн с ней не жил как с женщиной, и следовательно, она реально не является его женой.
Многие принимали Кохрейна за чудака, но на самом деле все обстояло не так просто. Лорд Кохрейн был фактически изгоем семьи за нетрадиционную сексуальную ориентацию. Его странная поездка по России в реальности имела свою вполне объяснимую причину: Кохрейн был нанят Ост-Индийской компанией, чтобы собрать информацию о Сибири и Камчатке. О реальных причинах женитьбы Кохрейна Э. И. Стогов писал так: «Кохрейн был нанят богатой английскою компаниею собрать сведения о чукчах и коряках и, дойдя до устья реки Анадыря, собрать сведения об их промыслах и о возможности завести торговлю около Берингова пролива. Но Кохрейн из Колымы не решился пробраться к чукчам, хотел попробовать, нельзя ли достигнуть того же из Камчатки, оказалось – тоже невозможно. Не имея возможности сдержать данного слова, он, как англичанин, решился выкинуть штуку – жениться на камчадалке. Это наделало шуму в его отечестве, и Кохрейн сделался «львом» в Англии, это все, чего он хотел достигнуть».
Получается, что женитьба на Ксении была для Кохрейна лишь прикрытием от сплетен в обществе о его реальных пристрастиях. Так что вряд ли недолгое время, проведенное в замужестве за английским лордом, Ксения была счастлива.
В результате состоявшегося суда Ксении был выделен от семьи Кохрейнов лишь небольшой пенсион. И Латинская Америка, и Англия были девушке абсолютно чужды, поэтому она поспешила вернуться в Россию. Ну а так как и там у нее не было знакомых, кроме Рикордов, то Ксения Кохрейн снова поселилась у них.
В доме Рикорда молодую женщину окружили лаской и заботой. Как и на далекой Камчатке, Людмила Рикорд любила устраивать у себя маленькие балы, на которые приглашались не только сослуживцы мужа, но и много молодых морских офицеров. Оксинька Кохрейн, вдова английского капитана, стала в Кронштадте завидной невестой. Э. И. Стогов упомянет в своих воспоминаниях: «Я видел ее красавицей, барыней высокого тона».
Относительно ситуации вокруг Ксении Кохрейн у историков имеются разные мнения. По мнению писателя-историка Ю. В. Давыдова, в нее якобы влюбился уже известный нам лицейский друг Пушкина и полярный исследователь Федор Матюшкин. Но Ксения не ответила ему взаимностью.
По другой версии, Федора Матюшкина в дом Рикордов привела любовь, но не к Оксиньке Логиновой, а к самой… Людмиле Рикорд. Говорили, что в далеком 1818 году Матюшкин увидел жену начальника Камчатского края и был покорен ее красотой и умом. Она стала его единственной любовью, которую он бережно пронес через всю свою долгую жизнь, так никогда не женившись. Что касается Людмилы Рикорд, то прекрасно понимая и уважая чувства молодого лейтенанта, она решила помочь ему выбрать хорошую жену и первой кандидатурой стала ее воспитанница Ксения – вдова капитана Кохрейна. Однако судьба распорядилась иначе.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ДЕЛА МИРНЫЕ, ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

В 1828 году фрегат «Проворный» из-за своего аварийного состояния было решено вернуть на Балтику. Возвращение оказалось нелегким. Особенно сложно проходили Бискайский залив. Он, как обычно, штормил. По этой причине Анжу не сходил со шканцев.
Подходили к концу уже вторые сутки непрерывной круговерти. В сознании Анжу они прочно засели как время безысходного кошмара и тупой изнывающей усталости.
«Когда это закончится?» – неоднократно спрашивал он самого себя и не мог найти ответа. Громадные волны играючи подбрасывали утлое судно, содрогающееся от их ударов. Фрегат стонал как живой, прося помощи у людей. Но чем могли помочь ему в той ситуации люди? Люди сами мечтали по-человечески поесть и поспать, не балансируя с тарелкой в кают-компании и не хватаясь во сне за рукоятки над койкой.
А шторм только набирал силу. Он лишь изредка подавал надежду на улучшение, снижая порывы, но проходило совсем немного времени, и ветер вновь усиливался. Только когда «Проворный» подошел к Ла-Маншу, ветер спал, а в себя наши моряки пришли уже только в самом проливе.
Но вот наконец и долгожданный Кронштадт. Там Анжу нанес обязательный визит начальнику Кронштадтского порта контр-адмиралу Рикорду. После стандартного доклада о состоянии фрегата и команды между Рикордом и Анжу начался уже товарищеский разговор. Рикорду были интересны не только детали Наваринского сражения, но и рассказ о полярных путешествиях Анжу. К тому же неожиданно выяснилось, что Анжу с Рикордом земляки из Торопца. После этого Рикорд, всегда отличавшийся общительным характером и демократичностью, пригласил интересного собеседника и земляка к себе домой. Вообще-то Анжу не слишком любил быть в центре внимания общества и предпочитал оставаться дома, отдавая время чтению научной и духовной литературы. Но, высоко ценя дружеское отношение к себе контр-адмирала Рикорда, не мог обидеть его отказом. Он пришел к нему в дом и здесь впервые увидел вдову Кохрейн. В дальнейшем Петр Федорович любил вспоминать эти минуты и говорил, что встреча с Ксенией была самым большим событием в его жизни. Это была взаимная любовь с первого взгляда.
Любопытно, что бывший несостоявшийся жених Ксении лейтенант Повалишин вместе с Анжу служил во время средиземноморской кампании на линейном корабле «Гангут» и участвовал в Наваринском сражении. При этом оба офицера даже приятельствовали.
Увы, времени для общения у Анжу было мало. Почти сразу фрегат начали разоружать. Вскоре он уже со спущенными парусами и сгруженными припасами был переведен в дальний угол гавани на зимовку, а команда переселена в береговую казарму.
Затем команда и вовсе была расформирована. Матросов переназначили на другие суда, а офицеры получили новые должности. Что касается Анжу, то он был назначен командиром гардемаринской роты Морского кадетского корпуса.
– Поживи хоть немного спокойно, дух переведи, – напутствовали его в Морском министерстве.
Должность ротного в корпусе не слишком престижная, зато и не слишком обременительная. Поэтому давали ее тем офицерам, кто перед этим много лет не вылезал из морей, чтобы бедолаги не только опыт свой молодежи передали, но и в спокойствии несколько лет пожили.
Приняв дела в Морском корпусе, Анжу быстро вошел в курс дел. Со своими гардемаринами он быстро поладил. Авторитет полярного исследователя и наваринского героя был для завтрашних морских офицеров незыблем.
– Всю жизнь мечтал о кругосветном плавании, а приходится довольствоваться Маркизовой лужей, – не раз жаловался он своему старому другу Врангелю.
– Ты, Петя, слишком уж не переживай, – хлопал тот друга по плечу. – Будут в нашей жизни еще моря и окияны.
Расставшись с Врангелем, Анжу прибавил шагу, он торопился на званый обед к Рикордам, чтобы еще раз увидеть понравившуюся ему молодую вдову Ксению Кохрейн.

***

Стоит ли удивляться, что, когда, набравшись храбрости, Анжу сделал предложение, и Ксения, и ее воспитатели Рикорды ответили согласием. 24 октября 1828 года Петр и Ксения обвенчались в церкви Морского корпуса в Кронштадте. На нем помимо супругов Рикордов, верного друга Врангеля участвовали и другие сослуживцы Анжу. Надо сказать, что Петр Федорович был счастлив в семейной жизни. Наконец-то убежденный старый холостяк обрел любовь, семью и дом.
А служба продолжалось своим чередом. До 1832 года Анжу продолжал командовать гардемаринской ротой, наслаждаясь супружеской жизнью и домашним уютом. Каждое лето Анжу плавал с гардемаринами на флагманском корабле практической эскадры Балтийского флота. Но настоящий моряк долго прозябать на берегу не может, и Анжу снова попросился на корабельную службу. В летнюю компанию 1832 года он был назначен командовать фрегатом «Екатерина». В декабре того же года после окончания морской кампании был произведен по выслуге в капитаны 2 ранга.
Судя по всему, компанию 1832 году Анжу провел отлично, потому что уже в следующем, 1833 году был назначен командиром новейшего линейного корабля «Фершампенуаз». В первую зиму он зимовал в Ревеле, куда к нему приехала и супруга. В 1834 году Анжу поступил в комплект орденских пенсионеров с полутора сотнями рублей пенсии в год. Учитывая, что ни у супруги, ни у самого Анжу никаких поместий не было, эта прибавка была весьма кстати. Еще два года спустя он получает чин капитана 1 ранга, а затем возглавляет отряд в составе трех фрегатов. Командир отряда – это уже первая ступенька к адмиральским эполетам.
Свободное от морских походов и служебных дел время Анжу посвящал писанию записок о своих экспедициях по Ледовитому морю, по островам и берегам Сибири, по пустынной киргизской степи. Однако судьба готовила ему удар.
В 1837 году в доме Анжу на 14-й линии Васильевского острова близ Малого проспекта произошел пожар. Огонь начался из подвала. Сгорело все. О сгоревших вещах Анжу не жалел, барахло – дело наживное. О чем печалился, то это о своем сгоревшем физическом кабинете, где больше всего любил проводить время за различными опытами. Восстановление кабинета дело долгое и непростое. Но самое большое горе Петра Федоровича состояло в том, что при пожаре сгорели все его записи, которые он вел в северной экспедиции. А ведь он уже почти завершил подготовку дневников для печати.
Анжу очень горевал об утрате своих дневников. Увы, выполнить вновь огромную работу заново он уже не смог…
Вскоре после пожара Петр с Ксенией перебрались в небольшую съемную квартиру, которой и довольствовались долгие годы.
В 1843 году за успехи в службе Анжу был награжден орденом святого Владимира 3-й степени.
В марте 1844 года Петр Анжу был произведен в контр-адмиралы, получив эполеты с серебряными орлами, и назначен командиром Кронштадтского порта. Должность командира Кронштадтского порта никогда не была синекурой. Начальник порта ответственен за все портовые работы, дисциплину в портовых командах, экипажах кораблей, своевременное пополнение и поддержание в должном порядке всех необходимых запасов крепости, проведение дноуглубительных работ, тимберовку (переборку и обновление деталей) деревянных судов, состояние доков и гаваней.
Анжу со свойственным ему усердием взялся за дело. Прежде всего он улучшил быт и организацию труда рабочих и матросских портовых команд и нижних чинов ластовых экипажей (экипажей весельных буксиров, ремонтных и швартовых судов и брандвахт). Один лишь его категорический приказ о запрещении питья сырой воды и установке в казармах баков для кипячения воды резко снизил заболеваемость рабочих и матросов. Именно при Анжу впервые в зимнее время матросам и рабочим стали выдаваться лимонный сок и горячее вино как средство борьбы с цингой и другими заболеваниями. В данном случае сказался личный опыт полярных зимовок. Много занимался Анжу благоустройством казарм портовых экипажей, в частности, ставил там сушильные печи, что было большим подспорьем в дождливом питерском климате, заботился об улучшении питания служителей.
Теперь о продуваемой ветром палубе можно было только мечтать. Впрочем, всякой должности свое время. Думается, в эти годы удовлетворение Анжу нашел в кругу семьи с любимой и любящей женой и детьми, которых Ксения Ивановна рожала с завидным постоянством.
В 1845 году за большие заслуги в изучении Арктики Анжу был избран действительным членом Русского географического общества. Если раньше он сам возглавлял отряд полярников-первопроходцев, то теперь мог и сам планировать новые полярные экспедиции.
Надо сказать, что Анжу оказался прекрасным администратором. Будучи человеком честным, добросердечным и спокойным, он легко находил язык как с адмиралами и чиновниками, так с купцами и мастеровыми. Возможно, именно поэтому его держали в должности капитана над портом до 1859 года.
Удивительно, но, даже став заслуженными и солидными адмиралами, два друга Анжу и Врангель не переставали мечтать о Севере. Их планы были просто грандиозными.
Так, после долгих обсуждений в 1846 году от имени обоих Врангель на годовом собрании Русского географического общества прочитал доклад «О средствах достижения Полюса», где предложил проект экспедиции к Северному полюсу от побережья Гренландии. Самое интересное, что именно этот путь в 1909 избрал первый покоритель Северного полюса Роберт Пири.
В 1849 году Анжу становится почетным членом Морского ученого комитета, затем председателем Временного комитета для составления нового портового регламента и учрежденного при Морском министерстве комитета по составлению положения о призах.
В 1855 году без отрыва от основной должности командира Кронштадтского порта Анжу назначили директором департамента корабельных лесов и членом совета Министерства государственных имуществ.
– Должностей у меня нынче столько, что и не знаешь, с какой кипы бумаг начинать свою работу, – жаловался порой адмирал своей супруге.
– А ты, Петенька, начинай с той, что поближе лежит, – дала та дельный совет.
– И то правда, – вздыхал Анжу, пододвигая к себе ближайшую стопку документов с бесчисленными письмами, резолюциями и отчетами.

***

С началом Крымской войны и появлением на Балтике английской эскадры Анжу как командир Кронштадтского порта занимался защитой острова Котлин и морских подступов к Петербургу со стороны северного фарватера.
Помимо модернизации и усиления артиллерии на старых фортах вместе с инженер-генерал-лейтенантом Карбоньером он начал строительство временных северных батарей. Цепь из семи этих батарей сохранилась и по сей день. Однако возводить на северной акватории крупные капитальные фортификационные сооружения в 40-е годы 18-го века было не под силу даже российской казне. 7 миллионов золотых рублей – сумма просто неподъемная. Да и обстановка требовала в первую очередь завершить оборонительные работы на южном фарватере, наиболее удобном для атак неприятельского флота.
Кроме этого командир Кронштадтского порта получил указание морского министра по создании ряжей – искусственных каменных банок, через которые не могли бы пройти неприятельские суда.
Строили ряжи в зимний период на льду. Технология строительства включала изготовление деревянной опалубки (обычно деревянного сруба размером периметра 5 на 8 метров, до 4 метров), высоты, транспортировка его по льду к месту установки и погружение под лед в прорубленной полынье. Затем сруб засыпался булыжником, который также подвозился с берега. Установка ряжа делалась с расчетом, что с поверхности воды это сооружение будет не видно и судно противника может натолкнуться на него как на риф. Более того, по углам ряжа при установке сруба вбивались специальные сваи, которые потом обрезались на глубине до метра, и на вершине каждой сваи крепился стальной наконечник – пропарывать днище вражеского судна. Что и говорить, ряжи были по тем временам оборонительным средством весьма серьезным.
Объем работ, что свалился на Анжу, был огромен даже по сегодняшним меркам. Он отвечал за заготовку материалов для проведения этих работ и за весь ход строительства. Одного только битого камня и булыжника нужно было заготовить миллионы пудов, тысячи кубометров древесины. Энергия и распорядительность капитана порта приводили к хорошим результатам. Способствовало быстроте и качеству возведения подводной фортификации гуманное и бережное отношение к работникам. В зимнее время на льду были построены специальные передвижные казармы с печами для обогрева плотников и каменщиков. Работала специальная мастерская с кузней для починки и наладки инструмента. Анжу заботился об усиленном питании работников. По его настоянию в большом количестве на строительство ряжей и свайных застав приглашался вольнонаемный работный люд. Зимой на обсыпке ряжей рабочие получали 30 копеек серебром в день. Это были неплохие деньги для простого человека. На 2 копейки тогда можно было пообедать в трактире. И люди из ближайших деревень шли на такие работы охотно. В порту были построены специальные ледовые копры для забивки свай. Удивительная честность и государственность отличали Анжу. Ни рубля от отпущенных ему казенных денег не было потрачено напрасно. Более семи тысяч рублей серебром сэкономил при строительстве и вернул в казну контр-адмирал Анжу. Об этом факте было доложено императору Николаю I. Узнав, что большая семья контр-адмирала после пожара обитает в крохотной казенной квартире, Николай распорядился предоставить Анжу дом в Ораниенбауме.
Дом в Ораниенбауме станет настоящим семейным гнездом большого семейства Анжу. Выросшая на Камчатке, супруга нашего героя не любила шума большого города и в маленьком провинциальном Ораниенбауме чувствовала себя куда лучше, чем в суетном Петербурге. Что касается Анжу, то ему из Ораниенбаума было куда ближе добраться до службы в Кронштадте, чем из столицы. Так что все были довольны переездом со столичного пепелища на новое тихое место.

***

Вскоре на возможных путях действия неприятельского флота было выставлено около 300 ряжей, причем 255 из них на самых глубоководных участках.
В мае 1854 года объединенная англо-французская эскадра адмирала Нейпира и адмирала Парсеваля подошли к Кронштадту. Все их попытки прорваться Северным фарватером оказались невозможны. «Гранитные бастионы и подводные препятствия нам не по зубам», – резюмировал флагман французской эскадры.
«Великолепный и огромный флот, высланный при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом. Свеаборгские и кронштадтские укрепления остались нетронутыми, а русские военные суда в Кронштадте не уничтожены», – писали английские газеты после отстранения Нейпира от должности в октябре 1854 года. А в том же году контр-адмирал Анжу получил заслуженное звание вице-адмирала.
В последующие годы Анжу установил на северном фарватере еще 340 искусственных препятствий. Кроме этого старые ряжевые преграды северной стороны были дополнительно усилены затоплением поперек фарватера десятками старых удов, груженных камнем и мешками с песком. А перед ряжами было выставлено до двух тысяч ударных и гальванических мин.
Эта самая большая в мире искусственная подводная гряда, созданная с фортификационными целями, сохраняется по сей день. Кстати, в годы Великой Отечественной войны ряжевая преграда и северные батареи Анжу стали важнейшим элементом противодесантной обороны Кронштадтской крепости и Ленинграда. Лишь в 50-е годы ХХ века несколько ряжей были подорваны, чтобы расширить проход судов по северному фарватеру. Но и сегодня ряжевая преграда Анжу поражает своей грандиозностью и точностью прокладки. Что тут можно еще сказать? Только то, что уже только этим Анжу увековечил свое имя. Удивительно, но уникальная гигантская фортификационная линия до сих пор не носит имени Анжу.
Огромным потрясением для Анжу стала смерть на севастопольских бастионах в 1855 году его старого товарища адмирала Нахимова. Анжу сдружился с Нахимовым еще во время наваринской кампании на почве общей увлеченности путешествиями. Если Нахимов во время их встреч посвящал Анжу в нюансы своего кругосветного плавания на фрегате «Крейсер», то Анжу рассказывал о полярных странствиях. К сожалению, служба на разных кораблях (Нахимов служил на линейном корабле «Азов», а после Наваринского сражения командиром корвета «Наварин»), не располагала к частым встречам. Но два капитан-лейтенанта встречались и общались. После перевода Нахимова на Черноморский флот Анжу с ним уже не виделся, лишь передавал приветы через общего друга Федора Матюшкина, также служившего тогда в Севастополе.
Говорят, что, получив известие о гибели Нахимова на севастопольских бастионах, Анжу заперся в своем кабинете и никого к себе не пускал. Когда же Ксения Ивановна все же зашла к нему, то увидела мужа в полном расстройстве чувств с красными от слез глазами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

Все знавшие Анжу пишут о его удивительной доброте, скромности и умении дружить. Где бы и с кем бы ни служил Анжу, эти люди становились его друзьями и товарищами на всю оставшуюся жизнь. Анжу никогда, в отличие от нахрапистого и пробивного друга Врангеля, не лез вперед со своими заслугами, не кичился подвигами и наградами. Во всех компаниях он больше отмалчивался, выслушивая рассказы других. Когда же его просили рассказать о его странствиях, Анжу лишь стеснительно улыбался и махал рукой:
– Да что там рассказывать, все было как у всех.
При этом Анжу всегда был готов помочь другу, даже малознакомым людям. Весьма демократичен был Анжу и с младшими офицерами и матросами.
– Главное воспитательное средство командира – это доброе слово и личный пример, – не раз говорил он подчиненным.
Поэтому если одних начальников боялись, а других уважали, то Анжу просто любили. Шутя говорили тогда в морских кругах: «Я на службе не тужу, если рядом есть Анжу».
Будучи скромным человеком и обладая критическим умом, Анжу весьма скептически относился к своим дворянским привилегиям, в том числе и к родовым гербам. До конца жизни он так и не удосужился его высочайше утвердить.
– Я дворянин аховый, из докторов, – говорил он, когда к нему приставали с делами генеалогическими. – А Ксения Ивановна тех дворян до пятнадцати лет и в глаза не видывала. Так что мы проживем и так без рыцарских щитов да без львов с драконами.
Что касается Ксении Ивановны, то она стала для Анжу идеальной женой. Родившаяся в бедной камчатской семье, она была далека от светской жизни, сопутствующих ей сплетен и женских интриг. Главным смыслом ее жизни сразу же стал муж, а затем и вся большая семья.
Прекрасная хозяйка, Ксения была очень гостеприимным человеком. По этой причине вначале в Петербурге, а потом и в Ораниенбауме дом Анжу стал именно тем местом, где всегда собирались многочисленные друзья. Кого там только не было – адмиралы Лазарев и Авинов, Литке и Рикорд, Врангель и Беллинсгаузен, академик Берг и глава Азиатского департамента МИДа Егор Ковалевский, астроном Струве, геолог Гельмерсен. Всех их объединяла любовь к географии и путешествиям.
И если в силу своей служебной занятости Анжу не смог стать учредителем Русского географического общества, то в его работе, по мере сил и времени, участвовал. За большие заслуги в изучении Арктики Анжу вскоре был избран действительным членом Русского географического общества. Если раньше он сам возглавлял отряд полярников-первопроходцев, то теперь мог планировать новые полярные экспедиции.
В минуты откровения Анжу говорил супруге:
– Арктика стала моей второй родиной. С годами все больше и больше тянет на зимовку в ледяную, холодную пустыню. Засыпаю и во снах я снова там, в ледяной пустыне.
– Там же страшно! – всплескивала руками Ксения Ивановна.
– Нет, – улыбался Анжу. – Там прекрасно! Если ты хоть раз побывал в арктической тундре, она останется навсегда в твоем сердце. Представляешь, ты стоишь на краю мироздания и видишь, как небо сливается с горизонтом, и ты чувствуешь свободу и чувствуешь жизнь.
– Но на краю мироздания я, положим, уже была, – смеялась Ксения Ивановна. – Ты, наверно, забыл, что я все же камчадалка.
Исключительное впечатление на Анжу произвела экспедиция Джона Росса, который впервые вышел в арктическое плавание на колесном пароходе. Он отплыл в 1829 году и вернулся из страны ледяного ужаса только через пять лет. Продвигаясь с большим трудом среди льдов па северо-запад, Росс вынужден был несколько раз зимовать. После второй зимовки им был открыт Северный магнитный полюс.
– Эх, будь я помоложе, тоже бы двинул во льды, – вздыхал Анжу, читая английские газеты.

***

В январе 1866 года Анжу был произведен в полные адмиралы. Его грудь украшала россыпь орденов. Среди них Станислав и Анна 1-й степени, Владимир 2-й степени и орден Белого орла за беспорочную выслугу 50 лет в офицерских чинах.
В октябре 1868 года, окруженный многочисленной дружной семьей, он отпраздновал сорокалетие своей свадьбы. К этому времени в дружной семье Анжу помимо шестерых детей было уже двенадцать внуков и внучек.
– Теперь бы дожить до правнуков, – мечтал старый адмирал, с умилением наблюдая за шалостями малышни. – Говорят, кто дожил до правнуков, тому все грехи прощаются.

***

А годы шли. Пришло время, и Анжу стал старейшим членом Русского географического общества, воспитав немало исследователей морей и океанов. Известный русский гидрограф Михаил Рейнеке считал его своим учителем.
Дружба Анжу с Врангелем сохранилась до последних дней его жизни. Фердинанд Петрович был более удачлив, чем его друг. Как мы уже говорили, причиной тому был его более пробивной и напористый характер. В то время как Анжу путешествовал по степям юга России, а затем плавал в морях, омывающих Европу, Врангель совершил кругосветное путешествие на транспорте «Кроткий», а затем уехал с женой на Аляску и в течение пяти лет управлял Русской Америкой. В 1841 году увидели свет его записки «Путешествие по северным берегам Сибири и Ледовитому морю, совершенное в 1820, 1821, 1822, 1823 и 1824 гг. экспедицией состоявшего под начальством флота лейтенанта Ф.П. Врангеля». Фердинанд Петрович был более счастлив и в своей служебной карьере, хотя многие должности, которые он исполнял, впоследствии переходили к Анжу.
Не раз и не два злопыхатели пытались поссорить Анжу с Врангелем.
– Вы посмотрите, Петр Федорович, этот Врангель все время впереди вас, а вы только его спину и видите. Не пора ли вам оттолкнуть наглеца и самому стать первым, – нашептывали они Анжу.
– О чем вы говорите! Какая разница, кто у кого спину видит! – хмурился Анжу. – Каждый из нас делает свое дело, и, по-моему, делает его неплохо. А что характер у Фердинанда хваткий, то таким я его помню с детства. Теперь, что ли, переделывать! Нет уж, господа, ссорится с Фердинандом Петровичем из-за карьерных дрязг я никогда не стану! Увольте!
Когда Врангелю другие доброжелатели донесли, что некто пытается настроить против него Анжу, тот только расхохотался:
– Вот умора! Да мы с Петей столько прошли и столько выстрадали во льдах, что режь нас ножом, а мы за друг дружку стоять до смерти будем. Подите прочь и более мне такой ерунды не говорите!
Как бы то ни было, оба друга дослужились до чина полного адмирала.
Интересно, что среди ветеранов Наварина существовала традиция в каждую годовщину сражения собираться на товарищеский обед в доме Анжу. К этому событию хозяева готовились заранее, а Ксения Ивановна всегда старалась удивить гостей каким-то новым блюдом. Тогда в Петербурге так и говорили:
– Какое же празднование Наварина без Анжу!

***

26 сентября 1869 года состоялся праздник георгиевских кавалеров в честь столетия со дня учреждения Георгиевского креста. Анжу был приглашен и очень хотел поехать, но почувствовал себя уже нездоровым и от поездки отказался. Однако затем Петр Федорович, несмотря на все уговоры жены, неожиданно передумал. Он все же поехал в Петербург, причем по привычке одевшись легко – в летнюю шинель. День, как назло, был холодный и дождливый, поэтому адмирал промок и прозяб. Вернувшись домой, он слег и больше уже не вставал.
Уже будучи в беспамятстве, он вдруг внезапно привстал на локтях и, глядя куда-то вдаль, вполне осознанно произнес:
– Ужасно зябнут ноги! Меня заметает снегом! Но это уже неважно! Ксения, посмотри! Посмотри! Там вдалеке неизвестный ледяной остров! Неужели ты не видишь?
– Конечно, вижу, – сдерживая слезы, отвечала сидевшая рядом жена.
В воскресенье, 12 октября 1869 года сердце Анжу остановилось.
Похороны адмирала состоялись через три дня. Пышная погребальная процессия с тремя развевающимися адмиральскими флагами последовала на Смоленское лютеранское кладбище. За гробом вместе с безутешной вдовой, детьми и внуками шел старый друг Врангель.
После похорон больной, постаревший Врангель собрался с силами и написал несколько страниц теплых, сердечных воспоминаний о своем друге. Он пережил Анжу всего на шесть месяцев и тринадцать дней.
Безутешная супруга адмирала Ксения Ивановна пережила его на несколько лет.
Крупнейшие ученые того времени, в частности Гумбольдт, высоко оценили достижения Анжу и Врангеля в изучении земного магнетизма, климата, полярных сияний, льдов, вод, растительного и животного мира Арктики. Впоследствии имя Анжу было присвоено северной группе Новосибирских островов от Котельного до Новой Сибири, тех самых, которые он когда-то обследовал. Кроме этого именем адмирала назван мыс в море Лаптевых.
И в заключение несколько слов о детях знаменитого мореплавателя. Первенец адмирала Петр, родившийся в 1832 году, продолжил семейную традицию и стал флотским офицером. Наиболее ярким событием его службы стало плавание на фрегате «Паллада» к берегам Японии. Петр Петрович дослужился до капитана 1 ранга, стал известным гидрографом. Увы, прожил он недолго и в 1876 году умер.
Дочь Людмила вышла замуж за военного историка генерала барона В. В. Штейнгейля и умерла в 1897 году. Сын Павел умер в раннем детстве от золотухи, дочь Александра вышла замуж за выдающегося теоретика и практика оружейного дела генерала В.В. Нотбека, о Елизавете, Федоре, Иване и Екатерине почти ничего неизвестно, а младший из детей Николай дожил до начала ХХ века.
Одна из внучек Анжу и другие члены семьи адмирала жили в Ораниенбауме еще в первые советские годы. Сейчас музейные работники и потомки Анжу выясняют их судьбу.
Прапраправнук Петра Федоровича Анжу Кирилл Игоревич Шалахин живет во Франции, но связей с Россией не теряет. Мы не раз встречались с Кириллом Игоревичем в Москве. Шалахин основал несколько любопытных традиций. Так, он постоянно участвует в Ораниенбаумском морском фестивале и даже является одним из его организаторов. Кроме этого каждый год он дарит именные часы второму выпускнику Морского кадетского корпуса Петра Великого – когда-то Петр Федорович Анжу окончил это учебное заведение именно вторым по успеваемости. Первым был его друг Фердинанд Врангель.
К сожалению, до сих пор нет памятника Петру Федоровичу Анжу. Несправедливо, что в составе отечественного ледокольного флота никогда не было и нет ледокола с именем Анжу на борту.
К счастью, сохранился дом Анжу в городе Ломоносове (бывший Ораниенбаум). Сегодня он стал художественным и культурным центром в городе. Начиная с 1999 года там постоянно проходят художественные акции, симпозиумы, мастер-классы. А на рубеже XXI столетия новые хозяева дома Николай и Светлана Карлыхановы возродили традицию былых наваринских встреч. Каждую годовщину Наваринской битвы в этом доме собираются полярники и поэты, археологи и музыканты, писатели и художники, которых объединяет интерес к истории и культуре нашего Отечества. Думаю, что эти вечера и есть лучшая память о Петре Федоровиче Анжу – бесстрашном полярном исследователе, настоящем русском моряке и просто добром и скромном человеке.
Казалось бы, в истории жизни и свершений Петра Анжу все уже давно ясно. Но не тут-то было! Порой в жизни случаются самые невероятные вещи. Так совсем недавно, в октябре 2014 года, мир облетела сенсация – в архипелаге Анжу обнаружен новый, дотоле неизвестный остров.
Из сообщения информационного агентства: «8 октября 2014 года в море Лаптевых обнаружен новый остров – Россия стала больше. Ученые с исследовательского судна «Адмирал Владимирский» 7 октября официально подтвердили существование нового острова на территории Российской Федерации. Благодаря островку в Северном Ледовитом океане наша страна увеличилась на 452 квадратные мили. Как рассказал капитан судна Александр Мышкин, площадь острова Яя составляет 500 квадратных метров, а высота над уровнем моря – один метр. Гидрографы в ходе этой экспедиции исследовали остров и точно определили его координаты. Яя впервые увидели члены экипажа Ми-26 год назад. Хабаровские летчики, перевозившие груз на остров Котельный, заметили в океане клочок земли и не сразу поняли, что совершили открытие. Лишь сверившись с картами, они сделали фотографии острова и сообщили об этом специалистам. И вот через год экипаж «Адмирала Владимирского» подтвердил их открытие».
Когда-то покрытый снегами и льдами маленький остров со смешным названием Яя ускользнул от взора Петра Анжу, но почти двести лет спустя потомки довершили начатое легендарным полярным исследователем.
Удивительно, но история открытий Анжу все еще продолжается, и, как знать, может быть, совсем скоро ученые все же найдут опустившиеся на арктическое дно остатки легендарной Земли Санникова, к которой когда-то столь упорно стремился герой нашего повествования.

ВОИН РОССИИ 3 2025 Г